Утро нового Круга

Робер, герцог Эпинэ сидел в кресле прямо, будто шпагу проглотил, и ждал, когда регент выйдет и расскажет наконец, зачем вызвал Первого Маршала Талига для частной беседы. Ждать пришлось долго: вероятно, хозяина что-то задержало. Насколько Робер помнил, раньше регент, который тогда еще не был регентом, не любил тянуть из людей жилы без нужды и томить ожиданием. Конечно, он мог измениться, и не в лучшую сторону. Говорят, власть портит человека. Он сам видел, как портила, или, скорее, просто стирала пудру и румяна, открывая уродство. Но у регента и прежде было достаточно власти, теперь же у него просто стало больше ответственности. Он, впрочем, умел распоряжаться и тем и другим — в отличие от самого Робера. Он до сих пор удивлялся, как сохранил звание Первого Маршала после того, как Талигойя вновь стала Талигом. Говорили, что в Изломный год он действовал как нельзя лучше, что благодаря его решениям жертв было несравненно меньше, чем могло, даже припомнили заговор против Альдо. Последнее он бы хотел отрицать, но не смел, к тому же тогда было бы похоже, будто герцог Эпинэ оправдывается. Дверь скрипнула, и Робер встал, ожидая увидеть слугу, который сообщит о приходе регента. Но тот, как всегда, пренебрегая условностями, явился сам. В последнее время Робер видел регента редко — в основном на церемониях и мельком, и ожидал, что тот постарел, но ничуть не бывало. Лицо осталось молодым, почти без морщин, глаза — яркими, взгляд цепким, только в волосах прибавилось седины, очень четкой — белое на черном. Походка тоже не изменилась, осталась изящной и быстрой, но без малейшей суетливости. — Добрый день, герцог, — кивнул регент, и Робер понял, что голос тоже остался тем же. — Добрый день… — и так трудно оказалось выговорить новое, непривычное «регент». — Рад вас видеть. Шадди, вино, травяной отвар? — Благодарю, ничего не нужно, — Робер слабо покачал головой. — Как скажете. И все-таки сядьте. У нас будет долгий разговор, его неудобно вести стоя. Шадди сейчас принесут, вы можете не пить, если не захотите. Все-таки что-то изменилось. Прежде он бы не предложил ничего подобного, просто распорядился бы подать вино. Хотя откуда Роберу знать наверняка, он ведь тогда не был знаком с регентом. Робер сел, вглядываясь в лицо регента. Вблизи оно тоже казалось свежим, а он так боялся увидеть, что молодость и красота — просто иллюзия, за которыми прячется тяжкая усталость, как тогда, в те дни, о которых он не имеет права забывать. — Вы случайно не догадываетесь, зачем я вас пригласил? — Боюсь, что нет, — и Робер почти не покривил душой. Он хорошо исполнял свои обязанности, делая все, что в его силах, и у него, пожалуй, получалось неплохо, раз до сих пор не проводили в отставку. Был только один случай, около полугода назад, когда он выпросил отпуск и сорвался в Варасту. Но, даже если регенту донесли об этом, вряд ли он стал бы осуждать Робера и не назвал преступлением желание навестить свежую могилу, тем более что покойной никто никогда не предъявлял обвинений. Матильда Ракан, в девичестве Алати, умерла неожиданно и не мучаясь, оставив постаревшего Бонифация вдовцом, и не съездить на ее могилу было бы просто преступлением. — Речь пойдет о вашем долге перед родом Эпинэ, — прямо сказал регент, не отводя от Робера внимательного взгляда. — Благо, остальные долги вы уже отдали всем нуждающимся и не очень. Эпинэ мучительно захотел попросить его о том, чтобы Рокэ Алва не напоминал о старых ошибках и потерях, однако промолчал и коротко кивнул. Разве имеется смысл в том, чтобы затевать не слишком уместный сейчас спор? На службе ему почти никогда спорить не приходилось, другое дело — за бокалом вина или за обычным ужином, но вот только с Рокэ они выпивали вместе лишь один раз. Когда стало ясно, что кончился Излом. — Даже Повелитель Скал, — тут Алва невесело усмехнулся, — вернулся и, насколько известно из присланного Чарльзом Давенпортом письма, явно намерен продолжить род. — Ричард? — Эпинэ не поверил своим ушам, и вся тревога мгновенно выветрилась из сознания и из голоса. — Он самый, — подтвердил регент и кивнул слуге, внесшему поднос с шадди и маленькими чашечками. Тот поставил ношу на стол, слегка поклонился и оставил герцогов одних. — Я, разумеется, проявил снисхождение, и не знаю, выйдет ли это нам всем боком, но речь сейчас пойдет не об Окделлах. А о вас. — Это я уже понял, — осторожно ответил Робер. — Отлично, — Алва налил себе шадди, но пить не стал, отрешенно наблюдая, как над чашкой поднимается легкое облачко пара. — Скажите, герцог, есть ли у вас на примете достойная девица? Робер задумался, чуть опустив веки — завелась за ним в последнее время эта привычка. Перед глазами замелькали пятна и завитки, не то черные, не то золотисто-рыжие, не то с еще каким-то причудливым отливом. Нежная чистая хрупкость, жеребячья неловкая сила, пышный, благоуханный расцвет… — Боюсь, что ни одной достойной девицы у меня на примете нет, — ответил он, собравшись с мыслями. — Да и недостойной тоже. В последние годы мне было совсем не до брачных проблем. — Кажется, как раз в последние годы у военных было мало дел, — заметил Алва. — Возможно, — согласился Робер. — И все же вам следует вступить в брак. — Это приказ? — вскинулся Робер. Алва улыбнулся, но синие глаза остались серьезными. Кажется, раньше бывало наоборот. Или нет? Прихотливая штука — память. — Это ни в коем случае не приказ и даже не совет. Просто вам следует помнить, что Повелителям нужно оставить после себя наследников. Даже я послушался старых суеверий и женился. И, знаете ли, ничего плохого в этом нет. Герцогиню Алва Робер тоже видел, но всего один раз. Свадьбу Кэналлийского Ворона и Урготской ласточки справляли в столице, а шуму и веселья было на весь Талиг. Робер даже немного позавидовал: не тому, что герцога выбрала такая красавица, а тому, что сам герцог, кажется, был рад ее выбору. — Ничего плохого нет, но и ничего хорошего, вероятно, тоже, — Робер взял в руки чашку с шадди, немного подержал и снова отставил в сторону. — В конце концов, что такого важного в пресловутых Силах? Я внимательно прочел те книги, которые вы мне посылали: если у Повелителя не будет наследников, сила перейдет в другую ветвь. — И через четыреста лет нашим потомкам придется разыскивать Повелителей по всем Золотым землям, — кивнул Алва и отпил шадди. — Впрочем, я вас понимаю, в конце концов, свое дело мы сделали и задачу выполнили. Мягкая фраза отчего-то резанула слух, напоминая что-то другое. Кто так говорил: намеками, в которых таилось злое жало? Кажется, Альдо? Нет, это было для него слишком сложно. К тому же Альдо всегда подталкивал Робера к тому, чего сам герцог Эпинэ не хотел, а Алва… — Я понимаю, что вы хотите сказать, господин регент, — Робер помолчал. — Мне действительно следовало создать семью, и я подумаю об этом в ближайшее время. Но, боюсь, я не самый завидный жених. — С вашим титулом? С вашим состоянием и незавидный? Как интересно… — протянул Алва и знакомо повел бровью. Робер не стал отвечать. Конечно, за него пошла бы любая или почти любая. Только он не хотел этих любых. Если быть честным с самим собой, он не хотел вообще ничего — именно для себя, но почему-то всякий раз, когда он чего-нибудь себе не хочет, обязательно кто-нибудь найдется и заставит захотеть. Сперва был Карваль, теперь вот Алва… Если пойти на поводу у совести, как и раньше, то можно вспомнить об одной, живущей в Олларии девице, то ли на правах фрейлины, то ли приживалки. В Эпинэ ей ехать не хотелось, оно и понятно, ведь Ивонн Маран девушка гордая, да и такое понятие, как страх ей не чуждо. Конечно, она не захочет возвращаться в замок Эпинэ, даже будучи его полноправной хозяйкой, герцогиней, но ведь всегда можно попытаться… — Как вы считаете, господин регент… — а вот это уже напоминало неуверенный лепет сомневающегося в правильном ответе унара, — возможно ли жениться, чтобы искупить свою вину? — Возможно все, — в синих глазах мелькнула слабая заинтересованность, — но жить во имя искупления какой-то мифической вины — не лучшая доля, герцог. — Я знаю, — ответил Робер, — но перед этой девицей я действительно виноват. — Ивонн Маран? — Да, но… Как вы узнали? — Поправьте меня, если ошибся. — Я не знаю, — честно сказал Робер, — как предложить ей замужество, чтобы тем самым не оскорбить и не унизить. — Раньше я бы сказал, что предложением обручального браслета, если оно сделано по всем правилам, оскорбить никого нельзя. Но тогда я не был знаком с графиней Маран. Робер осторожно улыбнулся: — Вы хотите сказать, что тоже можете ошибаться? — Я могу очень многое, — ответил герцог Алва. — Как и вы, как и любой другой человек. Но неужели ваша так называемая вина — единственное, из-за чего вы хотите жениться? Боюсь, что брак на таком основании не будет счастливым ни для вас, ни для нее. Видите, я умею даже бояться. Синие глаза знакомо сверкнули. — Так что же, герцог? — Алва снова поднес к губам чашку, будто пряча за ней насмешливую улыбку. — Хотите уподобиться святому Эгмонту и похоронить себя? Или все же надеетесь быть счастливым с девицей Маран? А Робер еще думал, что Алва изменился и после своего таинственного исчезновения вернулся другим. Совсем не другим, а тем же самым. — Когда мы впервые познакомились, — начал Робер Эпинэ, — Ивонн Маран не очень мне понравилась. — А когда вы встретились во второй раз? Надо думать, ваше мнение изменилось? — Скорее изменилась сама девица Маран, — ответил он, подумав. — Разумеется, сирота-бесприданница не должна вести себя как наследница титула, — немного резко сказал Алва, и Робер порадовался, что не держал в руках чашку, иначе точно уронил бы. — Не надо, — произнес он глухим голосом. — Хорошо, — спокойно ответил Алва. — Похоже, ваша родственница будет с вами счастлива, а своим счастьем вы, как всегда, совершенно напрасно пренебрегаете. Что ж, вам выбирать. Только не торопитесь и не пугайте ее слишком резко. — Конечно, — невпопад сказал Эпинэ. И вновь на душе осело неприятным осадком мерзкое ощущение того, что жизнь над ним громко и ехидно посмеялась. Не возвращайся он в свое время в родовое поместье, живи изгнанником в Сакаци и беззаботно танцуй чужие пляски на чужих праздниках — все было совсем иначе. Только Излом решил все за них всех, и нечего теперь роптать на прошлое. Робер Эпинэ любил трех женщин, а жениться ему придется на четвертой, которую он почти не знает, зато удастся спасти загубленную самим же собой молодую жизнь. — Не уходите, — попросил он, когда, допив остывший шадди, Рокэ Алва оперся изящными ладонями о бархатные подлокотники кресла, собираясь вставать. — Расскажите мне про Ричарда Окделла, если уж мы обсудили мое семейное будущее. Регент рассмеялся зло и коротко, но не ушел, а посмотрел на Робера пронзительным взглядом усталых синих глаз. — Вы действительно хотите это знать? Хотите слушать историю смерти и возвращения оттуда, откуда обычно не возвращаются? — Да. — Так слушайте. Я расскажу вам, но не тешьте себя надеждой, что этот юноша сам и полностью добился своего возвращения. Впрочем, как и я. Только не перебивайте, иначе рассказ будет чересчур длинным. — Хорошо… — протянул Робер. — Я не буду перебивать. — Виконт Валме был свидетелем моего исчезновения. Он вам об этом не рассказывал? Надо полагать, что нет, на него нападала совершенно не свойственная ему молчаливость. В общем, коротко говоря, я умер и очутился… вы ведь слышали о Лабиринте? — Робер кивнул. — Я прошел отведенные мне испытания… — Какие именно испытания? — выпалил Робер. — Во-первых, я просил меня не перебивать, а во-вторых, это не то, чем вам следует интересоваться, герцог. Ваши испытания все равно будут другими, можете мне поверить. — Он предостерегающе поднял руку. — Там, в Лабиринте, я наткнулся на Ричарда Окделла, которым как раз собирались закусить Изначальные твари. Мне удалось их отогнать. — Каким образом? — слабо сказал Эпинэ. — Повторить вы не сумеете. Когда все кончилось, юный герцог бросился ко мне чуть ли не с поцелуями и, помнится, все радовался, что я прозрел, и обещал больше не уходить, как будто он был мне так уж нужен. Честно говоря, я мало что понял из его бессвязных причитаний. — Господин регент… — заикнулся Робер. — Я понял только то, что Тварь, которая сманила его, приняла облик его обожаемого белоштанного анакса. Робер вздохнул и покачал головой. — После этого мы решили… вернее, Ричард решил попробовать выбраться, у меня на такое не хватило бы глупости. Но самостоятельно мы бы не справились. Алва примолк и задумался. Робер не нарушал тишины. — Нашелся тот, кто нам помог и вытащил нас в мир живых, что интересно, не призраками и не выходцами, а, как видите, вполне живыми людьми. Во всяком случае, тень Ричарда я видел, а моя перед вами. Алва повел рукой мимо свечи, которая слегка дрогнула. Тень от пальцев легла на стену. — Потом мы некоторое время болтались по Надору, а затем… но вы не хуже меня знаете, как Кэртиана умеет звать своих эориев. — Да, я помню, — согласно кивнул Робер. Он отлично помнил то нежданное видение, пришедшее, когда, казалось бы, Повелитель Молний совсем привык спать без снов. — А после того, как мы провели ритуал, Ричард сказал мне, что хочет уйти. Я тогда подумал, что ему нужно отдохнуть и побыть одному, но скоро нашел записку. Тогда мне стало ясно, что молодой кабанчик не хочет оставаться в Талиге, и я его понял. Лучшее, на что он мог надеяться, это суд, притом не слишком милосердный, а в худшем — сами понимаете. Робер вспомнил Айнсмеллера, ровный гул толпы, сапог, плывущий по людскому морю. — Да, — кивнул он. — Я понимаю. Господин регент, можно задать вам еще вопрос? — Задать можно. — Кто был вашим спутником? И какие обличья принимали твари? Алва повернулся к Роберу вполоборота и внимательно посмотрел ему в глаза. Повелитель Молний содрогнулся. Он помнил этот взгляд, так Алва смотрел поверх его головы на Адгемара, так со скамьи он глядел на анакса. — Когда я сказал, что вы можете задать вопрос, герцог, я не говорил, что обязательно отвечу, — медленно произнес он. — Если бы это знание принесло вам какую-то пользу, я, возможно, и просветил бы вас. А так… ни мне, ни вам не стоит к этому возвращаться. И, знаете что? — Что? — только и мог сказать Робер. — Вы ведь наверняка уже собрались написать Окделлу? Ведь так? В таком случае напишите ему заодно… — Что написать? — Что, если он соберется ехать в Олларию, ему помогут с отстройкой нового дома. — Хорошо, — глухо сказал Робер, переваривая все услышанное. На этом их разговор завершился, сделав герцога Эпинэ на долгое время молчаливым и задумчивым, словно бы ушедшим в себя. Да, он сделает то, что поручил регент Алва — женится и напишет письмо Ричарду, но вот что будет сложнее всего, Робер не представлял.