Утро нового Круга

Это сумрачные осенние дни наводили на измученную сомнениями и переживаниями душу юного герцога Эпинэ глухую тоску, которую, казалось, невозможно прогнать ни бокалом слабого вина, ни ласковыми словами матери и ободряющими — отчима, ни чем-либо еще. Шестнадцатилетнему Аману предстояла поездка из Гайарэ в родовые земли, в замок Эпинэ, чтобы показаться своим людям. Глупее затеи не придумаешь, но матушка сказала, тяжело вздохнув, что если он не приедет туда до Лаик, то «эти дикие южане будут беситься с жиру» и опять устроят какой-нибудь мятеж. Матушка принадлежала к семейству Маранов, она ненавидела генерала Карваля, уже много лет заменявшего управляющего в замке Эпинэ, но сыну свою ненависть не внушала, потому что ему предстояло там жить. Самой же ей было неплохо и в Гайарэ. Подальше от злых языков, утверждающих, что хоть после смерти Робера Эпинэ, его жена и вышла замуж за Жермона Ариго, это все равно не сделало ее Святой Октавией. Арман вздохнул и посмотрел сначала в окно, а потом — на собранные сундуки, которые расторопные, вышколенные отчимом слуги вот-вот станут переносить вниз. Ему не хотелось ехать в Эпинэ и расточать любезные улыбки перед бароном Карвалем, не хотелось и в Лаик, потому что тихий и замкнутый характер юноши желал бы пребывать в покое. Но сводный брат ехал в Лаик с большей охотой, приходилось равняться на живого и веселого Леона Ариго, и, сколько бы Арман не пытался растянуть утром завтрак, все имело свойство заканчиваться. Остается надеяться, что уготованное ему завершится достаточно быстро. В комнату влетел Леон, уже одетый по-дорожному и слегка растрепанный. Единоутробный брат выглядел по-детски надутым, но глаза у него знакомо сверкали. — Вот повсюду меня прогоняют, никому я не нужен, — сказал он и весело рассмеялся. Аман вяло присоединился к нему. — Здорово, правда, что теперь в Лаик отправляют и раньше шестнадцати? — продолжал Леон. — Так бы нам с тобой пришлось разлучиться на целых полгода, а теперь мы будем вместе. — Может быть, и здорово, — признал Аман, — только нам все равно придется потом расстаться на три года, когда нас примут на службу. К тому же на многие занятия нам, наверное, придется ходить раздельно. Он не стал признаваться, что совсем не против такого оборота, если не три года, то хотя бы три дня передохнуть от брата. Он был бойким, веселым, шумным, но всего этого для тихого Амана, который любил побыть в одиночестве, казалось слишком много. Нет, он не испытывал к брату антипатии, но когда Леон принимался чуть ли не за волосы оттаскивать от книг и рисунков, трудно было не огорчиться. — Говорят, в Лаик нельзя разговаривать между собой первые четыре месяца, — добавил Аман. — Так что мы с тобой… — Отлично сможем говорить. Мама писала в столицу, просила рассказать, как теперь в Лаик, она говорит, там все переменилось. — Ну если только переменилось, — неуверенно протянул Аман. Вошла мама, усталая, с покрасневшими глазами. — Дорогие мои сыновья, я пришла проститься и благословить вас… ах, да к кошкам эти церемонии! Она по очереди прижала сыновей к себе и поцеловала, причем, как привычно отметил Аман, задержала Леона в объятьях чуть дольше, чем его. Аман не обижался, потому что с детства к этому привык. Он был неглуп и многое замечал: что маленьких жеребят гладят чаще, чем взрослых лошадей, а бойких щенков тормошат и тискают охотнее, чем тихих и пугливых. Леон был младше, бойчее и ласковее, что ж тут удивительного, что мама любила его чуточку больше. Аман не ревновал и не обижался, только иногда делалось грустно. Так что церемонию, как бы матушка не выражалась, а это была именно церемония, приходилось перетерпеть с вежливым и спокойным видом, а потом неторопливо спуститься вниз. Аман рад бы и быстрее, но не получалось — Леон мчался вперед него с прытью молодого леопарда. Так говорил отчим. Вот они и в вестибюле первого этажа — здесь блистало новое убранство, купленное Жермоном Ариго еще до их с братом рождения, а старое доживало свой век в комнатах. Отрешенно глядя на украшения и картины, в которых, в большинстве своем, преобладал алый цвет, Аман подумал, что будет рад через несколько лет одеться в родовые цвета. Вышел седой Жермон, чтобы пожелать сыну и пасынку удачи, мать неторопливо шагала позади него, спускаясь по лестнице, и, когда Аман увидел, как Леон крепко обнимает своего отца, у него словно защемило в сердце. Захотелось на миг, чтобы Робер Эпинэ тоже был здесь, хоть на краткое время, чтобы он увидел своего сына. Да и Аману хотелось увидеть отца живым, а не на портрете. Когда Робер умер от внезапного сердечного приступа, его сыну было несколько месяцев. — Ну, — Жермон развел руками и посмотрел на Амана так, словно хотел что-то сказать, однако в последний момент отвернулся, — я полагаю, что вам пора ехать, молодые люди. Несколько шагов в сторону двери, и вот, Аман Эпинэ, провожая взглядом быстро идущего к своему коню Леона Ариго, вдыхал свежий осенний воздух. Холод пока только тронул Гайарэ легким дыханием и слегка позолотил деревья, но Аману было известно, что каждая из провинций встречает свою осень по-разному. В Олларии, наверное, листва уже облетает и увядает. Отчим рассказывал, что, когда он приезжал в Лаик, погода стояла пасмурная и тоскливая, а потом держалась чуть ли не всю зиму. Аман посмотрел на синее небо, стараясь запомнить получше: неизвестно, когда он теперь увидит снова такую красоту. — Опять замечтался? — крикнул ему прямо в ухо Леон. И какой он после этого леопард? Леопарды ходят тихо, на мягких лапах, рычат негромко, а от Леона столько шума! — А почему бы мне и не помечтать? — немного сердито спросил Аман, удерживаясь от недостойного желания пустить лошадь вперед. — А с лошади свалиться ты не боишься? — с хитрой улыбкой спросил единоутробный брат. — Не боюсь, — стараясь говорить достойно, ответил Аман. — Ты же знаешь, я хорошо держусь в седле. — Еще бы, ты ведь у нас Иноходец, — Леон уже не сдерживал смех. Аман на этот раз не ответил. Леон тоже замолчал и обиженно отвернулся, но юного герцога это ничуть не волновало. Наоборот, он обрадовался, что может спокойно смотреть вокруг и тихонько прощаться с Гайярэ. Вернется ли он сюда хоть когда-нибудь? Или ему придется навсегда остаться в Эпинэ, который заранее кажется чужим? Конечно, там родился и жил его отец, там же родился он сам, но, как ни старался, Аман не мог представить себе свою родину, хотя и догадывался, что одна южная провинция не должна слишком отличаться от другой, соседней. Один из первых золотых листьев плавно слетел с ветки, легонько мазнув черенком по волосам Амана. Леон снова засмеялся, но Аман, задумавшись, молчал. Он вспомнил, что осень — это дни Молний, пора Астрапа, а значит, и время Эпинэ, хотя бы немного. Может быть, этим легким листом отец передавал ему свой прощальный привет. Или наоборот, не прощался, а здоровался. Все вдруг показалось странно зыбким, незнакомым, и на мгновение Аману примерещился в шелесте листвы тихий голос, который что-то говорил, кажется, ласково, только слов было не разобрать. Отец? Он ушел в Рассветные Сады, живя в Эпинэ, но вернулся сюда, к сыну? — Лэйе Астрапэ… — выдохнул Аман, желая поприветствовать отца в ответ. Леон, на его счастье, не заметил — он вообще вряд ли что-то замечал, кроме расстилающейся перед ними широкой дороги. Совсем скоро им предстоит расстаться, и Аман был почти рад тому. А тихий голос тем временем растворился в шуме набежавшего ветра. Сильный порыв сбил с Леона шляпу, однако ехавший сбоку от него офицер успел ее поймать и передать господину. — Спасибо. Аман, давай наперегонки? — оглянулся младший брат. — Нет, благодарю. — Ну, как знаешь. Дорога завернула за угол, и вот уже замок Гайарэ остался позади. Аман долго боролся с собой, не решаясь повернуть голову, но наконец дал себе волю и посмотрел назад, на покидаемый дом. Он ожидал увидеть насмешливое лицо Леона, а вместо этого наткнулся глазами на затылок и длинные темные пряди: единоутробный брат с детства не желал стричься, а сам Аман наоборот, стеснялся, что его волосы, отрастая, начинали завиваться на концах, как у девочки, и просил обрезать их покороче. Аман приподнялся, глядя поверх темной макушки и выискивая глазами хотя бы тень башенок Гайярэ или алого флага с леопардом. «Предвещает битву», — недобрый девиз, но более честный, чем его собственный: «Предвещает победу». Победа — это хорошо, только чья? Девиз не уточнял. — Грустишь и мечтаешь? — голос у Леона был нарочито насмешливый и улыбка до ушей, а глаза как будто туманом подернулись. — А ты нет? — уточнил Аман. Леон досадливо фыркнул. Похоже, сегодня завязаться разговору было не суждено, только Аман об этом, к своему стыду, не жалел. Взяв поводья, когда настало время сворачивать на другую дорогу, он на прощание кивнул брату, а тот громко прокричал «До свидания!» в ответ. Из придорожных пыльных кустов, громко хлопая крыльями, вылетели две встревоженные птицы и полетели в разные стороны. Так же, как сейчас они с Леоном. Только теперь, оказавшись вдали от дома, матери и брата, Аман почувствовал себя спокойным, свободным от бренных сует, и в целом довольным жизнью. Прежде это происходило не очень часто — лишь, когда ему удавалось уединиться в уголке библиотеки с книгой. Время шло, сопровождающие юношу солдаты молчали, не зная, о чем говорить, и уже совсем скоро окружающую его сумрачную осень должны были раскрасить ярко-золотистые деревья, украшенные багрянцем. Аман снова вспомнил отца и улыбнулся — искренне и спокойно. Отчего-то собственное будущее его не пугало, а за будущее провинции, в которую Аман рассчитывал вернуться самое малое через три года, становилось все тревожнее. Однако, раз Излом миновал, то и кошмары прошлого отступили.