Утро нового Круга

Несмотря на замечания дуэньи, Эмили Рокслей поминутно норовила приподнять занавеску кареты и хоть одним глазком посмотреть, что же творится снаружи. Увы, днем она не увидела ничего интересного или хотя бы нового: дорогу, деревья, редких путников с котомками, несколько телег, груженых товаром, а больше ничего. Все это она не раз видела и дома, правда, обычно издали, а так хотелось увидеть красоту столичных окрестностей. Но, когда она в очередной раз улучила мгновение и глянула за занавеску, уже сгустились чернильные сумерки, в которых было ничего не разглядеть. Эмили вздохнула. — Не выказывайте своей печали так явно, — сказала дуэнья. — Я понимаю, что вы уже грустите по дому, но во всем должна быть мера. — А если меры не будет? — быстро спросила Эмили. — Если меры не будет, если вы не будете взвешивать свои чувства и мысли на весах, вас ожидает очень печальная судьба. И я снова вам напоминаю, графиня, — дуэнья откашлялась, чтобы придать своим словам веса, — вам придется жить в близком соседстве множества молодых людей мужского пола. Вы должны быть крайне осмотрительны! Вашу репутацию не должно замарать ни одно подозрение, запомните! Право, — вздохнула дуэнья, утирая лоб платком, — эта лаикская реформа просто ужасна. Нет, я, конечно, понимаю, для особ высшего сословия хорошее образование необходимо вне зависимости от пола. Юноши должны знать все, что необходимо для войны и службы, а девицы — то, что поможет им вести хозяйство, жить в свете, развлекать мужа и подавать детям добрый пример. Но неужели нельзя было поместить школу для девиц подальше от мужской? Все рядом, все в четырех шагах. Подумать только, какими последствиями это может грозить. — Какими последствиями? — спросила Эмили, когда ей удалось вставить слово. — Если бы я сама не воспитывала вас, графиня, я подумала бы, что вы лицемерите, — пробормотала дуэнья. — Но, к счастью, я позаботилась о том, чтобы вы ничего не знали о том, что вам не следует знать. Я исполнила свой долг. — Да, конечно, — кивнула Эмили. Дуэнья заботилась о том, чтобы Эмили не знала ничего лишнего, но слишком сильно полагалась в этом на саму Эмили. Сколько раз она говорила: «Прошу вас, в этой книге пропустите седьмую главу», «Учите этот сонет Веннена, этот прочтите, а этот ни в коем случае не читайте», «Не трогайте этот роман», — и Эмили знала, что именно в том, что требуется пропустить и не трогать, содержится самое занимательное. Так что в свои годы она получила кое-какие представления, хотя и весьма смутные, о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Сидя в карете уже четырнадцатый день, Эмили чувствовала себя в тоскливой и унылой, серенькой, как пасмурный день, безопасности. Это не прельщало и не радовало. Прежде девушка не чувствовала в себе бунтарства, наверное, потому, что дуэнья Альма досаждала ей в Роксли не столь сильно и часто. Теперь остановка в Лаик казалась спасительной свободой, но девушка не имела понятия, сколько им еще предстоит ехать. А если спросить у Альмы, та сразу занудит, что слишком быстро молодая госпожа изволит мечтать о грехе. О каком грехе? Эмили ехала в Лаик, чтобы учиться всему, положенному для девочек и девушек из дворянских семей, а потом, в числе лучших учениц, достигших шестнадцати лет, стать фрейлиной Ее Величества Летиции Рокслей. Так вышло, что Эмили была ее дальней родственницей, и потому матушка, с нарочитым волнением поправляя рыжие кудри, говорила, что теперь-то Рокслеи надолго останутся при дворе. Оливер ехал чуть впереди, то ли желая показать себя замечательным наездником, то ли надеясь догнать своего сюзерена, Эдварда Окделла. Эмили его за это не осуждала, но многое бы отдала, чтобы ехать с братом конь о конь, а не трястись в карете с ворчливой Альмой. Но вот, она снова выглянула в окно и увидела высокие городские ворота. Отлично, значит, они на месте. Вот и рыжий линарец Оливера виднеется впереди. Кажется, его остановил отец, и сейчас они будут предъявлять бумаги на Рокслеев. — Сядьте, графиня, — зашипела старая гусыня, а Эмили порой называла ее мысленно именно так, изрядно разозлившись, пусть ничего дриксенского в Альме не было. И теперь, когда дуэнья выпрямилась и отвернулась от воспитанницы, можно было вздохнуть и закатить глаза. — Графиня, вы что-то сказали? — сухо осведомилась Альма. — Нет, что вы, — быстро откликнулась Эмили. — Тогда вам лучше не издавать никаких странных и неприятных звуков. Вас сейчас видят и слышат посторонние. — Благодарю за напоминание, — ответила Эмили, сознавая, что ее тон гораздо ядовитее, чем следовало бы, но Альма ничего не заметила или сделала вид, что не заметила. — Наконец-то я приучила вас быть благодарной тем, кто хочет вам добра, — важно изрекла она. — Граф позволит взглянуть на пассажиров вашей кареты? Прошу прощения, но это необходимо. — Безусловно, — услышала Эмили голос отца. — Там находятся моя дочь и ее дуэнья. Им нужно выйти? — Нет никакой необходимости, достаточно просто отдернуть занавески, больше ничего. И занавески были отдернуты, а на Эмили и Альму с двух сторон нацелились коптящие фонари. В их неярком свете Эмили почти не разглядела лиц солдат, да ее они, признаться, не слишком и интересовали. — Далеко ли еще до столицы? — осмелилась она спросить, притворяясь, что не слышит гневного оханья Альмы. — Совсем уже недалеко, госпожа графиня, скоро доберетесь и отдохнете, — вежливо ответил солдат и отошел от кареты, которая снова тронулась. — Вы ведете себя недопустимо развязно, — зашептала Альма. — Первой заговорить с посторонним — это же недопустимо! Еще не поздно сказать графу, что будет гораздо лучше, если вашего сына оставят в Лаик, а вас заберут домой. Вы не из тех, кому идет на пользу столичное воспитание. Эмили знала, а вернее, надеялась, что тех, кому пришло приглашение, не так-то просто забрать. Но осторожность не помешает никогда, и графиня Рокслей пробормотала вялое извинение. — Не передо мной бы вам извиняться, — строго сказала Альма. — Я очень беспокоюсь за вашу дальнейшую судьбу и прошу вас, будьте очень, очень осмотрительны. — Обязательно, — кивнула Эмили. — Я обязательно буду очень осторожна. — Увы, об осторожности очень легко забыть, услышав несколько красивых слов и увидев красивые глаза. Графиня, ради вашей семьи, не забывайте, чему я вас учила. И такая неподдельная мольба прозвучала в голосе Альмы, так этот живой тон был не похож на обычную манеру гусыни, что Эмили удивленно повернулась к ней. — Я обязательно буду вести себя как подобает, — поспешила она заверить свою дуэнью. — Буду очень стараться. — Хорошо, и смотрите не ходите на половину унаров. Это может быть очень опасно. — А к брату можно? — С братом вы сможете хоть ежедневно видеться в саду, под присмотром менторов и наставниц. Но тайные встречи могут привести к беде. Альма пришла в себя и снова заговорила привычным тоном, только иногда прерывая свою речь, чтобы охнуть или вздрогнуть, когда карету потряхивало. Это изрядно наскучило Эмили, однако она слишком устала, чтобы спорить со вздорной старухой, и, откинувшись на спинку сидения, закрыв глаза, ждала того благодатного момента, когда остановится карета. Порой Эмили становилось жаль дуэнью. Когда та была ребенком, то стала жертвой чрезмерно строгих семейных правил и теперь втолковывала их своей воспитаннице. Кажется, Альму приглашали в дочери надорского герцога, но та отказалась служить неблагочестивому семейству, и девушка искренне радовалась за юную Арлин Окделл. Но впрочем, каждому свое. В любом случае, до конца пути она не разговаривала с Альмой, а та, уверенная, что вложила в рыжевато-русую голову своей подопечной все, что полагается знать шестнадцатилетней девице, также молчала. В итоге они расстались, недовольные друг другом, и Эмили об этом точно не жалела. Последние два года прошли для нее в рамках строгих правил — то Альма заставляла читать необходимые для молодой эрэа книги, то отец рассказывал, как при выходе в свет защищаться от противников браков Лучших Людей и старой знати. Мало кто смирился с тем, что Дэвид Рокслей семнадцать лет назад женился на девице Манрик, и что его единственный сын щеголяет огненно-рыжей шевелюрой, но нетерпимость представителей одной знати к представителям другой утихла еще в Излом. И все-таки, наверняка могут возникнуть проблемы. После такого своеобразного воспитания Эмили выросла милой и забывчивой девицей, иногда не к месту демонстрирующей свое любопытство, и теперь слова Альмы уже не задевали ее. Скорее, вызывали смутное раздражение. Но что Альма, когда она уже в Лаик? Медленно, разминая затекшие ноги, девушка шагала следом за отцом, держа пятнадцатилетнего Оливера за руку. Парк, через который они шли, застилала густая тьма, ночь была безлунной, и все-таки брат спешился, желая пойти пешком, а коня вел в поводу. Дул холодный ветер, и Эмили порадовалась, что надела теплый плащ на меховой подкладке. Дома в эту пору в нем еще не было нужды, но влажный холодный воздух столичной ночи пробирал до костей, особенно после каретной духоты. В Роксли в это время года нередко уже устанавливались морозы, но промозглой сырости не было никогда. — Боишься, сестренка? Не бойся, если что, только дай мне знать, и я приду тебя спасать, — шепнул Оливер, так участливо, что Эмили оторопела. И это ее братец, который целый месяц перед отъездом дразнил ее кобылкой и еще норовил прицепить к ее юбкам хвост из разрезанной бумажной полоски? — Спасибо, — ответила Эмили и пожала брату руку — как раз вовремя. Они уже подошли к распахнутой двери. В светлом проеме, держа свечу, стоял слуга в черно-белой одежде. — Прошу простить, граф, но графиня не может войти. Женщины не должны заходить на мужскую половину Лаик. — Этот запрет до сих пор действует? — удивился граф Рокслей. — После всех реформ и перемен? — Да, после всех реформ, — согласно повторил слуга, и Эмили вдруг пришло на ум, что он, вероятно, немолод, потому любые перемены для него в лучшем случае неприятны. — Графиня, вам пора прощаться с братом и отцом. Потом Бетта проводит вас на женскую половину, — эти слова были обращены уже к самой Эмили. Оливер сжал ладонь сестры двумя руками перед тем, как совсем отпустить. — Не скучай, сестренка, — сказал он, — скоро нам разрешат видеться. — Я должен сказать тебе несколько слов наедине, — отец отвел дочь немного в сторону и начал медленно говорить: — Эмили, помни, ты остаешься одна, часто советоваться с братом ты не сможешь, к тому же он младше тебе, и, скорее ты должна его наставлять. Старайся думать, перед тем, как говорить или делать. Будь очень внимательна. Ты северянка, и тебе следует держаться северянок, в особенности Арлин Окделл. Постарайся познакомиться с ними ближе. Но не позволяй себе рассориться с твоими давними подругами и родственницами по материнской линии. Это может очень плохо кончиться. И еще, Эмили, — голос отца сделался еще строже, — твой брат очень легко заводит друзей. Наверняка он легко сойдется со сверстниками и старшими, включая южан, и захочет познакомить тебя с ними. Правила Лаик, конечно, это не приветствуют, но и не запрещают прямо. Постарайся быть с молодыми людьми как можно вежливее, но не забывай держать дистанцию. — Отец, ты заразился от Альмы? — Эмили улыбнулась. — Она мне об этом твердила месяца два. — И хорошо делала, — кивнул граф Рокслей. — Эмили, молодые люди, особенно южане, бывают очень обаятельны, поэтому постарайся быть благоразумнее. Если ты за время обучения успеешь сделать хорошую партию, мы с твоей мамой будем только рады, но если тебе понравится недостойный молодой человек, мне придется тебя очень огорчить. Поэтому лучше до этого не допускай. Понимаешь? — Понимаю, — кивнула Эмили. — Отец, а ты не сможешь навещать нас с братом почаще? — У меня в эти месяцы будет много дел в столице. — Но не дома же! — пылко шепнула Эмили. — Ты будешь недалеко, правда же? — Правда, — граф Рокслей наклонился и поцеловал дочь в лоб. — Я постараюсь повидаться с тобой и с Оливером как можно раньше. Не скучай, дочка, и помни, что я тебе говорил. Он отпустил Эмили и шагнул в сторону. Тем временем из дверей вышла полноватая женщина в белом чепце и темном, наверное, черном платье толстого сукна. — Вам пора, графиня, я должна отвести вас к старшей наставнице, чтобы вы могли принести присягу. Вы простились со своими родными, теперь следуйте за мной. Вдохнув побольше прохладного воздуха, Эмили молча зашагала за женщиной. Теперь ее оставил страх, но терзало беспокойство неизвестности, а еще она поняла, что устала. Только главное — не поддаваться навалившейся сонливости, потому что впереди ее ждет клятва унариты, и все-таки, сосредоточиться казалось все более трудным. Пройдя вслед за сопровождающей в небольшую, освещенную свечами, комнату, Эмили заметила в углу портрет святой Октавии. — Здравствуйте, — поприветствовала ее светловолосая стареющая женщина. — Меня зовут Луиза Арамона, обращаться ко мне следует «госпожа Арамона» или «госпожа Луиза». — Да, госпожа Арамона, — от растерянности девушка не сразу смогла выдавить из себя ответ. — Вы готовы принести клятву? — Да, разумеется, — голос предательски дрожал. Но вскоре страх прошел, потому что и старенький сгорбленный священник, и госпожа Луиза — оба они относились к Эмили спокойно и по-доброму. И, глядя на Книгу Ожидания, девушка, стараясь не запинаться, произнесла то, что произносила каждая унарита от двенадцати до шестнадцати лет, что попадала сюда. — Я, Эмили из дома Рокслеев, добровольно вступаю в сестринство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Карла, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь также слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, пока не буду готова духом и словом служить Создателю и Королеве. Я буду прилежной ученицей, послушной воспитанницей и доброй подругой другим унаритам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем, с кротостью прощая врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения моего капитана и моей наставницы, и не стану встречаться ни с кем, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишена титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя.