Утро нового Круга

Несмотря на все отцовские рассказы, наполненные ужасом, о старых извилистых коридорах и переходах старого поместья Лаик, о призрачных монахах, о прочем всем, что обычно нагнетает на впечатлительных детей страх, Эдвард не испытал ничего подобного, прожив в Лаик несколько дней, а потом и пару недель. То ли дело было в том, что в отличие от отца он не страдал от одиночества — вместе с ним часто ходили Оливер Рокслей и Уильям Давенпорт, то ли в том, что разрешены разговоры с однокорытниками и письма родителям, но в любом случае он не переживал не из-за чего. Не переживал бы — если бы компания южан не расхаживала по Лаик с настолько самодовольным видом, что время от времени так и подмывало сказать в их адрес что-то колкое. Унары Аман, Шарль и Леон — лучше бы Эдварду не запоминать их имена, но что делать, раз они накрепко пристали к памяти? Хуже была безызвестность за сестру первое время, однако, встретившись с Арлин и узнав, что южанки не трогают ее, юноша успокоился. Уроки тоже оказались легче, чем рассказывал отец. Может быть, оттого, что обычаи в Лаик изменились, а может быть, потому что многое из того, что говорили менторы, Эдвард успел выучить дома — герцог Окделл заботился об образовании наследника, иногда даже слишком. Раньше Эдвард досадовал и сердился, когда вместо прогулки приходилось сидеть над книгами или учиться чертить карты, но теперь он был благодарен отцу. Тот же Шарль, кажется, за что-то невзлюбил Эдварда, а за что, непонятно, но при каждом удобном случае пытался его подразнить, главным образом за ошибки на уроках. Правда, получалось у него не очень, во-первых, Аман все время пытался его окорачивать, а во-вторых, Эдвард все-таки хорошо учился. Но если бы он убегал с занятий хотя бы в два раза чаще — плохо бы ему тут пришлось. Оливер тоже учился старательно, хотя рисовать у него получалось не очень. Зато он преуспевал в стихосложении и изящной словесности, в чем Эдвард как раз мало понимал. Так они и учились, помогая друг другу и радуясь, что учатся не в старом «загоне», не в те времена, когда, говорят, даже разговаривать между собой настрого запрещалось. Уильям, напротив, не слишком затруднял себя учением, так, лишь бы не получать совсем скверных оценок, благо ум у него был живой и острый, и юный Давенпорт быстро запоминал все, что требовалось выучить, хотя так же быстро и забывал. Эдварду нужно было гораздо больше времени, чтобы зазубрить сонет или выучить всех анаксов до Эрнани Последнего, зато недели через две, если ментор вворачивал вопрос на повторение, Уильям только хлопал глазами или отвечал что-то наобум, с уверенным видом, зато граф Горик если уж что запоминал, то помнил, следуя семейному девизу, твердо и незыблемо. Уильям скучал в Лаик, который, несмотря на все перемены, казался унылым и тесным. Давенпорт даже предложил Эдварду и Оливеру ночью, тишком, слазать в Старую Галерею — вдруг удастся увидеть призраков. Рокслей был даже не против такого путешествия, но Эдвард отказался наотрез. — Не связывайся ни с какими потусторонними тайнами и не давай клятв, — это наставление, отец, кажется, повторял чаще других. Тем более в итоге в галерею все равно залезли другие — южане, только не те, которые не нравились Эдварду. Зачинщиком оказался, как ни странно, младший унар — мелкий, тощий и востроносый, как птенец. Его поймали и потом отчитывали перед всеми унарами, а потом капитан Катершванц спросил: — Что же, вы находили призраков? Или вы решили, что их нет? — Не находил, — безмятежно ответил унар. — Но есть они или нет, я не знаю. Надо бы проверить еще раз. Чуть позже выяснилось, что нарушителей порядка были двое: Эмилио и Луис, братья из Кэналлоа. Эдвард честно попытался вспомнить все, что рассказывал Ричард о кэналлийцах, но в голове всплыли лишь воспоминания о соберано, а о нем отец рассказывал лишь хорошее. Но — редко! Братья разнились как день и ночь: если старший был спокойным и начитанным, то младший имел удивительное свойство влезать в приключения и выбираться из них достойно. А восхищенный Уильям не переставал рассказывать о подвигах Рокэ Алвы. Но самым неприятным стал момент, когда он внезапно прервался, пытаясь вспомнить какую-то дату конца прошлого Круга, пока веселая троица шагала по коридору с занятий, и посмотрел задумчиво на Эдварда. — Эй, Эдвард, — звонко и беспечно заметил он, — ты же больше моего знаешь про Сагранну. У тебя отец там был. — Ну да, — неуверенно подтвердил Эдвард, смущаясь того, что из-за промедления Уильяма они встали, и другим унарам приходилось их обходить. — А еще он знает про лес Святой Мартины! — дополнил откуда-то взявшийся Шарль. — Расскажите, унар Эдвард, как ваш отец предавал Талиг! У Эдварда перехватило дыхание. Захотелось не то крикнуть что-то обидное, не то прокашляться, но воздух не проходил в горло, а все слова вылетели из головы. Щеки горели, как кипятком облитые, сердце колотилось, и Эдвард стоял, словно прирос к каменному полу, и не мог ни шагнуть в сторону, чтобы уйти от южан, ни хотя бы отвернуться. Шарль торжествующе усмехался, видимо, поняв состояние недруга, Леон смотрел гневно, но без явного злорадства, а вот Аман… он закусил губу и отвел взгляд. — Что же вы молчите, унар Эдвард? — продолжал Шарль. — Или вам нечего сказать? Тогда я вас спрошу о другом. Расскажите, как ваш отец служил так называемому Ракану? Как он вместо того, чтобы исполнять свои обязанности, пировал во дворце, пока в столице убивали за хлеб? А может быть, вы расскажете еще что-то интересное? Гибель регентши так скупо освещена в наших учебниках. — Это уж слишком… — начал Леон, но его голос заглушил отрывистый выкрик Амана: — Хватит! — Эй, Аман, что ты… — Шарль запнулся. — Мне не нравится, как вы говорите с унаром Эдвардом, — медленно начал Аман. — Мне не нравится то, что вы говорите унару Эдварду. И я запрещаю вам продолжать этот разговор. А вам, — он посмотрел на Уильяма так, что даже Эдварду стало не по себе, — лучше было бы вступиться за своего товарища, а не слушать все это. Друзьям надо помогать, а не только клясться в дружбе. — Аман, да что ты такое говоришь! Я думал ты с нами! — Шарль, пользуясь тем, что немного выше Эдварда, смотрел сверху вниз. Никто, однако, не засмеялся. — Я с вами, — кивнул Аман. — Но не в этом случае. Ты хотел оскорбить отца унара Эдварда, но, наверное, забыл… — Понял, понял, — закивал Шарль. — Я прошу у вас прощения, — Аман посмотрел на Эдварда и не то склонил голову, не то виновато ссутулился. — Мы вели себя непозволительно грубо. — Я тоже приношу извинения, — добавил Леон. Шарль промолчал. Его круглое лицо раскраснелось, и чувствовалось — если извинений потребуют от него, добром не кончится. Эдвард поспешно сказал: — Я никого ни в чем не обвиняю. Это недоразумение не должно… не нарушит. — Он запутался и примолк, а когда снова хотел заговорить, южане уже ушли. — Пойдем, — сказал Уильям, — а то надо еще успеть с домашним заданием. — Пойдем. На душе сделалось не то чтобы мерзко, а как-то зябко и неуютно, как будто старым башмаком встал в глубокую лужу. Это чувство складывалось из многого: обиды за отца, смущения из-за собственной недогадливости и смиренного молчания, недобрых мыслей об Уильяме, который и впрямь мог бы не стоять молчком. А еще было очень неловко перед Аманом, за то, что тихому южанину пришлось стыдиться чужих проделок. Впрочем, минуту спустя Уильям извинился, пояснив, что просто растерялся от неожиданности, а так он конечно же за своего друга. Справа неловко семенил возмущенный не на шутку Оливер, рассказывающий о том, какие южане из Эпинэ и Сэ отвратительные люди. Причем, все. Эдвард не согласился с ним — лично ему трое белокурых красавцев из Сэ ничего плохого не сделали. — Давайте не будем уподобляться унару Шарлю, — предложил он устало, когда за разговором незаметно вошли в его, Эдварда, комнату. — В конце концов, Робер Эпинэ и Никола Карваль тоже не без греха, их руки тоже по локоть в крови, но… — он осекся, вспомнив, что про покойного Робера Эпинэ не стоит говорить подобным образом, но завершить начатое стоило. — Но я же не спешу рассказать южанам, как достойно их знаменитые предки поступали с невинными людьми! Мараны, гоганы, мятежники в Ракане… Он осекся, поняв, что слишком зарвался, и что от волнения стало першить в горле. Сказывалась отцовская болезнь, перешедшая от покойной бабушки Мирабеллы. Нужно вести себя тихо и скромно, но когда Эдвард увлекался чем-нибудь, гневной ли речью или отработкой интересного приема в фехтовании, то всегда с трудом останавливался. Трое друзей расселись рядом на кровати, продолжая начатую беседу. — Южане и сами помнят, кто, как и что, — сердито сказал Уильям. — Аман так точно помнит. Вон как на своего приятеля напал. — Он ведь Эпине, да? — задумчиво спросил Оливер. — Эпине, — кивнули ему товарищи. Ученики Лаик по-прежнему оставляли свои титулы и родовые имена за порогом, и по-прежнему ни для кого не было секретом, из какой семьи тот или иной унар, особенно когда речь шла о Повелителях. — Если так, то его отец тоже был в Сагранне. Или по крайней мере, при Дараме. И то, что он там делал, куда как больше похоже на предательство Талига… — А теперь я скажу — хватит! — Эдвард сам удивился своему гневу. — Если мы продолжим про это говорить, то будем еще хуже, чем этот Шарль. Он хотя бы имел смелость высказать все мне в лицо, а мы будем как трусливые сплетники. — Ты что, за него заступаешься? — Уильям развернулся к Эдварду. — Собираешься променять нас на южан? — Да ни на кого я вас менять не собираюсь! Просто так нехорошо! Нельзя так! — Конечно, нельзя, если мы будем ссориться между собой, то южане нас скоро одолеют поодиночке, — вставил Оливер. — Почему это — одолеют? Мы что, воевать с ними собрались? — Эдвард прервался и начал судорожно тереть грудь — дыхание опять перехватило. — Давайте поговорим о чем-то другом, — не выдержал Оливер. — Вы про что будете писать рондель на свободную тему? — Я сначала хотел о любви, но не получается что-то, — признался Эдвард. — Не влюблялся еще, вот и не получается, — Уильям звонко рассмеялся и хлопнул Эдварда по плечу. — Пиши лучше о дружбе. Оливер, кинешь ему две начальные строки, только чтобы рифмовались хорошо? — Ничего я никому кидать не буду, — проворчал Оливер. — Ну Оливер, ну по дружбе. — Не стану. Обманывать и совершать подлог я даже ради дружбы не желаю… — Вот, отлично! Ты настоящий друг! Побегу запишу! — И Уильям пулей вылетел из комнаты.