Утро нового Круга

Когда Ричард Окделл ехал в Лаик, будучи шестнадцатилетним юнцом, погода совсем не радовала его своей дождливостью и промозглостью, а также серыми тучами и расползшимися от постоянно льющейся воды дорогами. Но теперь погода словно бы в насмешку оставалась холодной и ясной едва ли не весь путь до Олларии, и с одной стороны это удручало, но с другой, Ричарду было приятно думать, что его детям не пришлось мокнуть под дождями по дороге в столицу. Его детям многое не пришлось и не придется, и это обнадеживало. Ричард понимал, что Эдвард все равно будет ошибаться, но вряд ли совершит столько же глупого и подлого, сколько успел наделать он сам, и уж тем более сын не превзойдет отца — это, вероятно, просто невозможно. Ричард грустно усмехнулся — с некоторых пор он научился смеяться над собой, но только молча, не вслух. Герцог Окделл смутно помнил столицу и дворец и мало что мог сказать об архитектурных красотах Олларии. Прежний город он толком не успел увидеть, а о разрушениях и переменах, таких неудачных, уродливых до того, что казались смешными, не хотелось вспоминать. У него было время, и стоило им воспользоваться, увидеть то, что не успел раньше, медленно проехать по городу и вспомнить то, что он не имеет права забывать. Проезжая мимо лавочки, чистой и аккуратной, как кукольный домик, он остановился и подождал. Приказчик, тотчас признав знатного дворянина, вышел и поклонился: — Что-то угодно, сударь? Желаете осмотреть? У нас самые лучшие… — Благодарю, мне ничего не нужно, я лишь хотел спросить дорогу. — Куда вам угодно проехать, сударь? — торговец нахмурился, но остался вежлив. — В Дору… — начал Ричард, и торговец, совсем позабыв о вежливости, замахал руками: — Что вы, что вы, сударь, не надо туда ехать, там нехорошие дела творятся. — Висельники? — кивнул Ричард. — Да, я понимаю. — Да какие висельники, какие висельники! Там призраки ходят по ночам. Говорят, кто их встретит — тот сразу на месте умрет. А еще, если ночью к воротам подойти… — К которым? — уточнил Ричард. — Да к которым угодно. Так вот, если подойти, то услышать можно, как там задавленники стонут. Тихо так, страшно, даже сердце стынет. Не ездите вы к этой Доре проклятой, сударь. — Не поеду, — кивнул Ричард. — Благодарю за совет. И, бросив приказчику несколько серебряных монет, пустил лошадь небыстрым шагом. Думать о том, что он только что услышал, не хотелось, но Ричард думал, и лошадь медленно несла его по городу, которого он сейчас почти не видел. Ричард очнулся, когда Храбрец заржал, втягивая ноздрями воздух. Тогда он осмотрелся и поник головой. Эта дорога была отлично знакома ему. Назывался ли он оруженосцем, цивильным комендантом или супремом, все равно именно этими переулками ездил от дворца до улицы Мимоз. И тут же нахлынули волны горестных воспоминаний о невозвратном прошлом, однако — к чему сейчас переживать о былом? Хотя, бывшего эра он не мог совсем оставить за бортами болезненной памяти, как не мог и выкинуть из головы чудесное спасение из Лабиринта… Но веселее от этого не стало, мысли терзали его сознание, Интересно, живет ли Рокэ Алва здесь теперь? Герцог нахмурился, остановил коня и понял, что не знает, куда ехать, а до встречи с детьми хотелось прогуляться по Олларии, где он уже не был слишком много времени, чтобы сохранить в памяти места и связанные с ними ощущения. Здесь же ему в любом случае было нечего делать. Пустует ли особняк, живет ли там Алва или его родственники, — Ричарду Окделлу туда дороги нет. Может быть, было бы хорошо, если бы и никогда не было. Хотя тогда, вероятно, он остался бы калекой или вообще умер. И были бы живы сестры… Ричард повернул коня прочь и слегка пришпорил. Когда едешь хорошей быстрой рысью, думаешь о дороге, а не о том, что было, а что могло быть. Отъехав подальше от улицы Мимоз, Ричард снова заставил коня идти шагом, а сам осматривался кругом. Он не узнавал улиц и домов, как ни старался, не мог вспомнить, что видел прежде хоть что-то подобное, и начал уже тревожиться — не заплутался ли он в городе. Конечно, он не пропадет, город не лес, но выглядеть посмешищем не хотелось. Ричард миновал особняк, который казался новее, чем многие другие. Немного осмотревшись и увидев знакомый фонтан, он догадался, что это особняк Ариго. Должно быть, граф Жермон отстроил его заново, но не жил в столице постоянно, потому что дом выглядел опрятным, но каким-то не совсем жилым. Ричард задумался и поехал по направлению к дворцу. Было любопытно, какой он теперь, сильно ли изменился или остался прежним. Он старался гнать дурные воспоминания о дворце прочь, но сердце снова сильно забилось — как у того девятнадцатилетнего идиота, который убил свою любовь и сбежал из королевского дворца. Но что тогда еще оставалось делать?.. Невольно вспомнился Робер Эпинэ — как нелепо получилось! В обращенном к нему последнем письме Ричард написал: «В этой жизни нам лучше не встречаться», и ведь так вышло! После казни герцога Окделла на утесе и его чудесном возвращении в жизнь им так и не довелось свидеться. А теперь сынок Карваля учится вместе с его, Ричарда, сыном! Герцог со злостью сжал поводья, но не остановил лошадь, хотя очень сильно захотелось погнать ее в сторону старого аббатства. Сперва он увидит дворец, а потом отправится туда — не молодой уже мальчишка, чтобы вести себя несдержанно и опрометчиво… Разумнее и легче всего было бы вообще не посещать столицу, отправив сына со слугами. Но он мало кому мог доверить своего наследника, к тому же эта попытка спрятаться от прошлого и настоящего отдавала трусостью, а трусом Ричард быть не желал. Он мог быть слепым глупцом, предателем, негодяем, лжецом, убийцей, кем угодно могли его назвать, но только не обвинить в трусости. Ричард остановился и поднял глаза. Дворец, как и при Олларах, блистал строгой роскошью, не сохранив ни одного новшества из тех, что ввел Альдо. Да и успел ли он переменить что-либо за исключением церемоний и тронного зала? Ричард осознал, что не помнит, и грустно рассмеялся над собой. Странная штука — память. Впрочем, он и лицо Альдо почти забыл. По крайней мере, живым он его, как ни силился, представить не мог. И в гробу тоже. Только одно сохранилось: усталое, обреченное лицо, струйка крови из уголка губы и слабый голос, точно читающий самому себе приговор. Ричард поспешно провел рукой по глазам и повернул от дворца. Следовало не тянуть время, а отправляться в Лаик, хоть при этом велик риск встретиться с кем-нибудь из старых врагов. Ричард не боялся, но чувствовал омерзение перед всякими Манриками и Карвалями, да мало ли еще чьи дети обучаются там. Если раньше брали только дворянских людей, то теперь, стараниями Рокэ Алвы, принимают едва ли не всех подряд. Еще после первой встречи с Энн мнение о простолюдинах у него изменилось, но сейчас он боялся за сохранность сына. Старое аббатство встретило его той же сумрачной аллеей и спокойной размеренной тишиной. Странно, что память об этом месте еще сохранилась. И ров был точно такой же, как в далекие времена, когда Ричард миновал его и оказался на полгода отделен от всего и всех, на кого мог надеяться. Так он тогда думал. Ричард помнил, как повредили ему такие мысли, и постарался, чтобы Эдвард смотрел на жизнь иначе. Это казалось правильным, ведь и Лаик, говорят, стал иным. Взять хотя бы совместное обучение унаров и унарит, о котором в прошлом круге и подумать никто не мог. Ричард помнил уроки детства и, хотя давно не испытывал особого почтения к эсператизму, постарался внушить сыну строгие правила поведения — во избежание какого-нибудь неприятного события, которое простят кому угодно, кроме полуопального герцога. Ричард снова пришпорил коня. Он шел спокойно, не выказывая ни страха, ни тревоги, как когда-то Сона. Он вспомнил умную ласковую мориску, и сердце защемило. Они столько прошли вместе, а он даже не узнал, что сталось с девочкой. Расспрашивать было сначала некого, а потом стыдно: со стороны это бы выглядело, будто Ричард выпрашивает Сону. Алва, скорее всего, отдал бы ее: он понимал, что такое дружба коня и всадника. Только Ричард уже не мог принять от него такой подарок — не после того, как получил от бывшего эра посмертие, а потом и жизнь. Ричард очнулся от своих мыслей, потому что услышал, как кто-то зовет его — громко и долго. — Герцог Рихард Окделл, — голос звучал громко и тепло, — вы есть слышать меня? Когда-то, очень давно он встретился с Йоганном Катершванц здесь, в этих каменных спокойных стенах, но после Фабианова дня их пути разошлись. Теперь Ричард был рад увидеть его, и тот, судя по широкой радушной улыбке, разделял его настроение, но ведь настолько сильно углубился в собственные мысли, что не заметил, как вошел в помещение. Вспомнилось, что в прошлый раз здесь красовался портрет Франциска, из которого художник сделал блистательного рыцаря, но теперь его убрали. И хорошо. — Здравствуй, Йоганн! — так искренне он не улыбался слишком давно. — Как хорошо, что ты теперь управляешь делами в Лаик. — Хорошо? — Йоганн улыбнулся еще радостнее и шире. — Да, теперь здесь есть хорошо. Топят, кормят, менторов проверяют. Унары довольны, унариты довольны, хорошо, — убежденно добавил он. — А новый Суза-Муза еще не заводился? — спросил Ричард, вспоминая. — Нет, Суза-Муза не есть здесь, — покачал головой Йоганн. — Мои штаны никто не вешал, — добавил он, и оба старых товарища рассмеялись по-мальчишески. Счастливый бергер при этом хлопнул герцога Окделла по плечу так, что тот слегка пошатнулся. — Ты все такой же торкский медведь, — сказал Ричард. — И фехтуешь, наверное, хорошо, как прежде. — Нет, — помотал головой Йоганн, — кости не те есть, я тяжело фехтую. Я и тогда не бывал легкий, — добавил он. — Но фехтовали вы с Норбертом всегда очень хорошо, — Ричард осекся. — Оно верно есть. Норберт хорошо фехтовал, лучше меня. И стрелял лучше, и хитрее был. Он был как старая хитрая кошка. Но хитрые кошки не погибают, — закончил Йоганн, и его улыбка померкла. — Говорят, когда близнецы старые, их никто не путает. Мы с Норбертом проверять хотели, — сказал он после молчания. — Я так и не успел ему написать, — добавил Ричард, — и поблагодарить. За тот случай на экзамене по фехтованию. Я помню, он мне тогда уступил. — Хорошо есть, что ты помнишь, — кивнул Йоганн. Оба замолчали. Ричард думал о своем. Они с Катершванцами могли бы стать верными друзьями, как многие однокорытники в Лаик. Но не сложилось. Герцог Окделл как был, так и остался одинок. Кто в этом виноват, чужие наветы, Излом или собственная глупость, уже и не скажешь. — Я хотел бы увидеть сына, — заговорил Ричард, внезапно вспомнив о цели визита сюда. — Унар Эдвард. — О, унар Эдвард? — в громком и добродушном голосе бывшего однокорытника шумело нескрытое удивление. — А, та-та, помню. Прости, Рихард, но унар Эдвард есть наказан за драку. В загоне произошел не есть хороший разговор, за которым последовала драка. Ричард прерывисто вздохнул и кивнул с нарочито-спокойным видом, чтобы не выдать захлестнувшего его отчаяния. По всему выходило, что сына воспитал он недостаточно хорошо, и теперь оставалось только договариваться с Йоганном о предстоящей встрече с Эдвардом. — Рихард, не волнуйся, — почувствовав перемену в его настроении, произнес товарищ, уже тише. — Приходи послезавтра, тогда многие уже есть разъехаться по домам. — Да, Йоганн, — глухо произнес Ричард, направляясь к приоткрытой двери. — Спасибо.