Утро нового Круга

Ирма была весела и безмятежна: Анна-Рената постаралась, чтобы никакие тревоги не могли омрачить ее сердце. Графиня Манрик за двоих испила чашу страха, забот и тягостной беспомощности, какой она не знала даже в Ракане. Там она хоть знала, от кого придет беда. Здесь она ни о чем подобном не имела понятия и не могла догадаться, от кого и от чего беречься. Анна-Рената запрещала Ирме гулять далеко от дома, слишком много болтать со служанками, ездить в гости, кататься верхом или в карете. Та сначала поогорчалась из-за негаданно обрушившихся ограничений, но скоро с ними примирилась, и жизнь пошла своим чередом. Дочь вышивала, читала книги и ждала, что отец приедет из Олларии и привезет свежий сборник стихов и серебряную цепочку с чернью, обещанную ей на тринадцатилетие, а заодно и письмо от брата. Мать не мешала ей мечтать и радоваться жизни, но сама давно приготовила простые платья без корсетов и кружев, в которые зашила по подолу общим счетом десять таллов, а заодно держала при себе два кошелька с мелкими монетами. На конюшне стояли, всегда готовые к выезду, две невзрачные лошадки, в кладовой лежали свертки с едой, которую регулярно меняли на свежую, и только скромный экипаж без гербов и стекол в дверцах каретник все никак не присылал ее камеристке, которая, будучи посвящена в тайну, заказала его от своего имени. Бежать было можно с комфортом и удобством, только вот куда? Анна-Рената в который раз перебирала, как надоевшие четки, свои мысли, и понимала, что бежать почти некуда. Мало того, если она расскажет о происходящем, ей могут не поверить или даже заподозрить интригу. Много лет графиня Манрик выстраивала вокруг своего дома стену, которая могла бы защитить ее семью. Теперь стена шаталась, готовая рухнуть, а за ней тревожно гудел недобрый широкий мир, в котором Анна-Рената казалась себе такой маленькой. И только через несколько недель после получения письма она смогла, отбросив в стороны тревогу и беспокойство, что мешали трезво размышлять, вспомнить про Ивонн Эпинэ-Ариго. Эта женщина приходилась ей родственницей, даже не слишком дальней, чтобы написать ей письмо и попросить о помощи. Вряд ли Карваль предполагает, что она попытается искать ее у вдовы покойного Робера Эпинэ, и на этом можно неплохо сыграть, но беда в том, что всякий раз, как Анна-Рената принималась писать, ею овладевали беспокойство и страх, заставляя дрожать сжимавшие перо пальцы и путаться мысли. Письмо нужно было составить так, чтобы Ивонн поняла все, а посторонний человек или недруг, который в него заглянет, — ничего. Одно время фрейлины при дворе играли в шифры, но, когда королева призвала Анну-Ренату, на это развлечение уже смотрели косо, так что юной герцогине Колиньяр не пришлось им научиться. Ивонн, впрочем, тоже не знала придворных шифров, так что придется, вероятно, придумывать что-то самой. Может быть, намекнуть. Намек должен был быть ясным, чтобы Ивонн его поняла, но и темным, чтобы его не понял враг, в который раз повторила Анна-Рената, чувствуя, что у нее стучит в висках и пухнет голова. Давать волю слабости было нельзя. Требовалось думать. Но, впрочем, можно было начать с чего-то невинного и непримечательного, с положенных приветствий, после которых уже последует главное. Может быть, это поможет собраться с мыслями, и Анна-Рената придумает, что можно написать. — Маменька, — Ирма вошла тихо и неожиданно, — кому вы пишете письмо? — Тете Ивонн, — коротко ответила Анна-Рената. — Не мешай мне. Что тебе нужно? — Я ищу одну книгу, она случайно не здесь? В библиотеке ее нет, я подумала, может быть, вы ее взяли? — Какую книгу? — Анна-Рената чувствовала, как из нее рвется раздражение, а выказывать его было нельзя ни в коем случае. — Что у тебя за забота, Ирма, какая тебе нужна книга? — Тетя Ивонн еще в том месяце писала мне, что она очень интересная и непременно должна быть у нас. Трагедия Дидериха «Душистое письмо». Я ее уже начала читать, а потом оставила книгу в библиотеке, и она куда-то делась, а трагедия очень интересная, там девушка и юноша полюбили друг друга, она была из знатной семьи, а он… Анна-Рената слишком была сосредоточена на том, чтобы не потерять самообладание: глупая болтовня дочери приводила ее почти в гнев. Но тут она ухватилась за нежданную фразу: — И вот ей приказали написать, что она больше его не любит и выходит замуж за другого, а она решила схитрить и кончиком нового пера коснулась разрезанного яблока, а соком написала. Получились невидимые строки, их можно было прочесть, если подержать письмо у огня. Но жених не догадался и поверил письму. И ей теперь приходится выходить замуж, она его ждет, что он приедет, а он не едет, и поэтому она решила отравиться в первую брачную ночь, а что дальше, я не дочитала. — Знаешь, Ирма, — сказала Анна-Рената, — мне кажется, эта книга тебе не по возрасту. Если я ее найду, то спрячу так, чтобы ты не нашла еще четыре года, имей это в виду. Ирма нахмурилась и вышла из комнаты, а Анна-Рената, оставив прибор брошенным и чернильницу незакрытой, поспешила в библиотеку. Дидериха, конечно же, здесь было достаточно, но вот книга никак не находилась. Анна-Рената металась от полки к полке, даже кликнула служанку, чтобы та притащила лестницу, а потом, едва та предложила свою помощь, прогнала бедную девушку из библиотеки, не стесняясь в выражения. В конце концов, просто от отчаяния, Анна-Рената отперла ящик библиотечного стола. Книга лежала там. То ли Константин решил развлечься хорошей поэзией, то ли тоже тревожился и искал надежный способ вести тайную переписку. По дороге в свою комнату Анна-Рената перелистывала книгу и раздумывала, какую бы цитату из нее вписать в свое письмо, чтобы Ивонн ее узнала и поняла. Когнечно же, графиня Ариго не просто так упомянула ее, видимо, она раньше догадалась, куда ветер дует. Они и неудивительно, Эпинэ и чесночники у нее под боком. Анна-Рената снова села за стол и начала писать: «Дорогая графиня Ариго! От вас давно ничего не слышно, но я надеюсь, что теперь-то вы отзоветесь на мое письмо». И далее — долго, бойко, многословно, весело, пусто. О том, какая славная погода, о том, какой в этом году хороший урожай, о детях в Лаик, о здоровье Ирмы, обо всем, что в голову придет. В конце подпись, а за ней постскриптум, и в нем, как водится, самое главное: «Книгу, столь рекомендуемую тобой, я отобрала у дочери, потому что ей еще не стоит задумываться о таких вещах. Полагаю, знать их куда уместнее нам с тобой, во всяком случае, я прочла ее с большой охотой». Затем Анна-Рената позвонила, приказала подать яблок и новых перьев, и продолжала свою работу. Писать то, чего не видишь, оказалось очень утомительно: приходилось класть на бумагу еще одно перо, чтобы буквы не скатились вниз и строки не перемешались, но дело двигалось. Дальше пошло самое сложное — написать вежливую просьбу о помощи и не напугать Ивонн мрачным слогом. К счастью, Ирма больше не мешала ее делам, а больше некому было заходить в кабинет графини, кроме, разумеется, слуг. Но те занимались своими делами, предпочитая ей не мешать. Анна-Рената написала над темных тучах, что сгустились над ее семьей, о том, что Ивонн сама их видела не единожды, и спрашивала о возможности укрыться у нее, если все-таки хлынет ливень и сверкнут отблески молний на почерневшем небе. Только отблески! Анна-Рената вспомнила Карваля и поморщилась — ни на что иное, кроме как убивать любого, не угодившего Его Светлости Эпинэ, этот человек не способен. А нынешний герцог настолько бесхребетный мальчишка, что даже не одернет южного генерала, когда тот снова зарвется… Мысли опять ушли в сторону, хотя нужно было сосредоточиться на письме, и Анна-Рената, в последний раз обругав себя за нерешительность, собралась с духом и начала: «Дорогая Онни!» (Это обращение было домашним именем Ивонн, которое знали немногие. Кто-то из младших сестер на втором году жизни не мог выговорить «Ивонн» полностью, и получилась добродушная семейная кличка). «У меня есть основания предполагать, — продолжала она, отступив на строку, — что в нашем поместье скоро станет небезопасно. Если бы ты могла приютить нас так, чтобы об этом не знали, мы были бы очень благодарны. Ответ на это письмо пиши тем же способом. Твоя кузина и подруга Анна-Рената Манрик». Писала она медленно и, как ей самой казалось, крупно. Почерк у нее никогда не был безупречным, а сейчас Анна-Рената боялась, что пишет неразборчиво, ведь она была все равно что слепая. Когда в письме была поставлена последняя невидимая точка, она тяжело перевела дыхание, как будто прошла весь королевский парк из конца в конец. Покончив с письмом, Анна-Рената отложила его сушиться: воспользоваться песком было страшно — кто знает, что от этого станет с невидимой припиской. Чтобы немного успокоиться, а заодно скрыть, чем занималась, графиня Манрик доела пострадавшее яблоко, которое успело потемнеть и на вкус ощутимо отдавало чем-то посторонним. Сейчас она свернет письмо, запечатает, потом прикажет его доставить, и после этого от нее уже ничего не будет зависеть.