Утро нового Круга

Как бы унар Эдвард не храбрился перед приездом к его товарищам родителей, как бы успешно не делал вид, что его совсем не тронуло наказание, в глубине души юноша испытывал колкую обиду. Хотя, справедливым казалось то, что унар Шарль тоже подвергся взысканию, это позволяло Эдварду ненадолго забыть про силу своих невзгод. Уильям и Оливер поддерживали друга как могли, но сами отказываться от встречи с приехавшими родителями не стали, но разве можно на них за это обижаться? Прошло уже несколько дней с тех пор, как родственники унаров посетили Лаик, учеба постепенно вошла в свою колею, и Эдвард дал себе слово, что через месяц увидится с отцом, а для этого будет терпеливо относиться к злым шуткам недругов. Аман, надо сказать, не выказывал особой враждебности и даже, когда мог, старался окорачивать своих вассалов. Однако они редко его слушались, к тому же Арман много времени проводил в библиотеке, а без него Леон и Шарль и вовсе срывались с цепи. Северянам оставалось только терпеть, сжимать зубы и противиться южной насмешливости с истинно северной невозмутимостью, которую им пока еще было неоткуда взять. Другие унары наблюдали за битвой севера и юга с явным интересом и, как с огорчением убеждался Эдвард, скорее были на стороне Эпинэ, чем Надора. Некоторые посмеивались в открытую, другие, как чернявый Вильгельм, — исподтишка, а марикьяре по прозвищу Мачта как-то раз глянул на них свысока, что при его росте было нетрудно, и изрек: — Учитесь владеть собой, умение, полезное и в бою, и в мирное время. Так отец говорит, — пояснил он своим друзьям, и южные дикари ушли по своим делам. Эдвард не мог не признать справедливость его слов, но сдержать себя тоже не очень получалось. Каждый раз, когда он слышал какую-нибудь злую фразу Шарля, внутри все закипало. Один раз северянин, который и без того умел бить по больному, нашел самую чувствительную точку. Оливер тогда поругался с Леоном из-за какого-то пустяка, хотя кулаки в ход никто не пускал. Проходящий ментор сделал им деликатное замечание, но до настоящего наказания дело не дошло. Тем временем явился Шарль и, дождавшись, пока ментор скроется за поворотом коридора, ехидно сказал: — Кажется, северян ничему не учит наказание, и вы снова нарываетесь на лишение прогулки и встречи с родными, господа? Леон тут же прекратил перепалку и переглянулся с другом, а Оливер прикрикнул: — А ну идите своей дорогой и не болтайте зря. — Я пойду, — ответил Шарль. — Только вы куда идете? К новому наказанию? Ах, конечно, я понял, вам просто не очень хочется видеться с родными. Как я вас понимаю. И унар Эдвард с вами? Его я понимаю еще лучше. Лишний раз встречаться с таким человеком, как герцог Окделл? Да лучше вообще не иметь… — Шарль, перестань. Подошедший Аман почти не повысил голос, но Шарль смолк. — Пойдемте, — продолжил Аман. Он говорил коротко и резко, не так, как обычно. Оба южанина последовали за ним. — Кажется, этот Аман собрался разреветься, — хмыкнул Оливер. — Кажется, мы опаздываем на следующий урок, — заметил Уильям. А Эдвард ничего не сказал, а только думал. Странной была эта защита Амана, впрочем, разве есть смысл удивляться тому, что он не скоро рискнет узнать? Сейчас, когда занятия кончились и унарам был отпущен час послеобеденного отдыха, можно посидеть в своей комнате, вволю поразмышлять и помечтать, другая беда, что ничего осмысленного сейчас на ум не приходило. Дверь вдруг медленно открылась, и в комнату заглянул бесстрастный слуга. — Унар Эдвард, к вам пришел посетитель. Посетитель к нему? Кто бы это мог быть? Неужели отец все же добился свидания? Эдвард не знал, радоваться или наоборот. Удивленный и встревоженный, он последовал за слугой. Его привели в небольшую комнату, которая, говорят, прежде служила местом свидания монахов и их родичей. Франциск Первый приказал снять решетку, которая ограждала мирских от монастырских, но от нее остался след — узкая полоса на каменном полу. Сейчас прямо на этой полосе стоял герцог Окделл. — Здравствуй, отец, — неуверенно сказал Эдвард. — И что же вы успели натворить, граф Горик? — последовал суровый ответ. Отец всегда переходил на официальный тон, когда был недоволен сыном, даже когда тот был еще совсем ребенком. — Я приезжаю сюда, надеясь вас увидеть, и что я слышу? Что вы, оказывается, устраиваете драки с унарами? Эдвард начал говорить, запутался в словах и смолк. — Говорите правду. Ведите себя, как будущий Повелитель Скал, а не как какой-нибудь… — отец поджал губы, точно проглатывая неудобосказуемую фамилию. — Не какой-нибудь лживый проходимец. Эдвард, конечно, не успел придумать подходящую ложь заранее, а врать на ходу он не умел, поэтому решил, что лучше всего будет рассказать все, как было, умалчивая разве что о некоторых мелочах. Но, к сожалению, от сурового отцовского взгляда это не спасло, а от суровых слов — тем более. Только не в правилах Эдварда Окделла вжимать голову в плечи, боясь еще большего гнева или опускать глаза долу и срывающимся голосом непонятого праведника обещать не поступать так в дальнейшем. Отец от него этого и не ждал, лишь тяжело вздохнул и потребовал подробностей. — Но я уже все рассказал. — Эдвард. — Это все Карваль, он… — Вступился за обижаемого тремя северянами унара? — уточнил отец тяжелым голосом. Вот тут-то и пришло время опустить взгляд, и, рассматривая с понурым видом блестящие носки начищенных сапог, неопределенно пожать плечами. — Что такого сделал вам этот мальчик, что вы так на него набросились? Он вас оскорбил или совершил какой-то дурной поступок, налгал на товарища, у кого-нибудь что-то украл? Отец явно ждал ответа, и Эдварду пришлось признать: — Нет, он ничего такого не делал. — Значит, вы втроем набросились на мальчика младше вас, который еще не умеет защищаться от чужих насмешек, и стали над ним насмехаться? Хороший поступок, вполне достойный молодого человека твоего положения. Эдвард ухватился за последнюю возможность защититься: — У него отец неизвестно кто! Простолюдин! А может, и отца никакого не было, так говорят. — Говорят. Вы унары или базарные сплетницы, чтобы заниматься глупыми пересудами? И что за глупая фраза: «Отца не было». У каждого человека есть или был отец. У меня, например, тоже был. Вы уже изучали надорский мятеж? Эдвард мотнул головой. — Точнее, не надорский, а ренквахский, но вряд ли это имеет значение. Когда начнете изучать — сразу все поймете. — Но бастардам не место в Лаик, — упрямство не давало покоя и подстегивало защититься. — Отец, вспомните Франциска Первого… — А вы вспомните о его делах, граф Горик, за исключением тех, за которые в Надоре его имя стараются не произносить, — тут отец ненадолго замялся, но Эдвард не счел нужным заострять на этом внимания. — Но ведь вы сами рассказывали, что семья Арамона… — Я рассказывал, что ошибался относительно них, — глухо и мрачно ответил отец. — Чем вы слушали, граф Горик? Эдвард молчал, не зная, что еще ответить отцу. Все его доводы постепенно начинали казаться неприятными и, самое главное, глупыми и смешными. — Знаешь, мне тоже было очень нелегко в Лаик, — продолжал отец. — Меня тоже травили. Травили? Эдвард почувствовал, что ему становится жарко. Наверное, он покраснел. — Только мне повезло еще меньше, чем этому мальчику. Мне доставалось от менторов и Арамоны, на которого ты так рад сослаться. И я очень рад, что не все в этой школе были такими, как… — Эдвард испугался, что отец скажет, «как вы», — как они, — докончил тот, — и что у меня нашлись товарищи. Помнишь, я рассказывал тебе об Арно, Катершванцах, Берто? Эдвард кивнул, радуясь, что тема сменилась. — Так вот, я очень рад, что у этого мальчика, кто бы он ни был, хоть бастард, хоть сын простолюдина, нашлись друзья. И еще, Эдвард, вспомни, пожалуйста, кем была твоя мать до того, как вышла за меня? Эдвард закусил губу. Он отлично помнил, что матушка была дочерью пекаря. — Ты говоришь, потомкам простолюдинов не место в Лаик? А кто ты сам? Или ты стыдишься родной матери? И кстати, мы не одно поколение роднились с Лараками. Вспомни об этом, если захочешь подразнить кого-нибудь навозником. Повисла неловкая и траурная пауза — род Лараков прервался много лет назад, но Эдвард помнил, как отец рассказал про первого Ларака, марагонца, одаренного титулом и землями. Нет, он не имел ни малейшего желания никого дразнить таким словом, но даже Лучшие Люди являются дворянами, а бастардов он обижать не станет, чтобы отцу больше не пришлось стыдиться за сына. Но только оставался один неприятный момент. — Отец, я не хочу дружить с этим Шарлем, — признался Эдвард, когда пауза стала угрожающе затягиваться. — После того, что было… — Просто относись к нему уважительнее, — перебил его отец с легким вздохом. — Не забывай, что тебе еще предстоит три года служить оруженосцем. — Ну не у Карваля же, — опасливо протянул Эдвард. — Думаю, что не у Карваля. Но мир тесен, и однажды тебе может понадобиться его помощь. Помнишь, как говорит матушка? — Враги как долги, — отозвался Эдвард. — Легко наживать, тяжело сбывать, — докончил отец. — Если бы я знал эту пословицу раньше, я наделал бы меньше ошибок. — Или совсем бы не наделал, — тихо сказал Эдвард. — Все равно наделал бы, — вздохнул герцог Окделл. — Я был очень глуп в те годы, гораздо глупее, чем ты теперь. Ты хорошо соображаешь, когда хочешь подумать. Эдвард смутился. То ли отец похвалил его, то ли наоборот. — Постарайся впредь думать хорошенько, что делаешь. Я не говорю — ради семьи и рода, но ради себя самого. Договорились? И Эдвард с облегчением увидел на лице герцога улыбку. Его гнев прошел, а может быть, и гнева не было, просто отец очень тревожился за сына.