Миртл больше не плачет

Миртл занимает купе с чётким осознанием, что ехать в нём будет одна. Её как будто сознательно избегают, чураются и обходят стороной. Девочка-чума, к которой стараются даже не прикасаться — только колкости бросают всплошь вслед и пару раз наступают на ноги. Саквояж появляется на верхней полке как по щелчку пальцев, и Миртл даже не удивляется. После нарисованных рыцарей на пони, движущихся лестниц и незапряженных карет это, по правде, такая несущественная мелочь. Пейзажи Шотландии проносятся за окном поезда зелёным маревом: горы, долины, лес… когда железная дорога проходит по изогнутому полукругом мосту, Миртл сдаётся и прилипает к стеклу, разглядывая открывшийся вид. Зелёная горная долина под бесконечно-синим небом. Красиво. И не верится, что в таком чистом небе сейчас идёт война. Год сорок третий — в этом Уоррен уверена если не железобетонно, то как минимум деревянно — был после нашумевшего Блица, но и спокойным его назвать совершенно не удавалось. И эта мысль не давала Миртл покоя всю дорогу до Лондона. Даже сон, сморивший её на несколько часов, не принёс ничего, кроме холодной испарины и деструктивных мыслей. Казалось, что на вокзале они одни: даже за той самой заветной стеной меж двумя платформами всё было мрачным и пустынным. Разрушенные своды потолка вокзала, следы осколочных снарядов на стенах, разруха, въевшийся запах дыма… У Миртл откровенно подгибались колени, пока она шла вперёд, волоча за собой саквояж без колёс. Тяжёлый, как будто прошлое и мысли решили вырасти в фигуральный груз у неё за спиной. Неловко шевеля ногами, она шаркала подошвами по мощеному полу: на её памяти в Кинг-кросс давно была плитка вместо брусчатки, девушка неуверенно оглядывалась. Встречают ли её? Должны ведь? Дедушка рассказывал, что родители не дождались её на вокзале. Родители — это прабабушка Мэредит и прадедушка Пол, которых Уоррен видела только на старых черно-белых фотографиях. Они не дожили до её рождения: Мэредит слегла от лихорадки за год до мира, а Пол воспитал сына и умер в начале семидесятых, прожив чуть больше половины столетия. Интересный мужчина, занимавшийся семейным делом: сложно было представить, что родители закомплексованной Миртл из сороковых были потомственными виноделами со своими виноградниками на южном побережье и небольшим, но уверенным винным заводиком. Впрочем, это вполне объясняло их дом возле замка Варвик, за который мать в своё время выручила весьма круглую сумму, покрывшую затяжное — и бесполезное — лечение. Даже если её не встретят, Миртл, наверное, смогла бы добраться до дома — в крайнем случае, она не отбрасывала такое развитие событий — но примерно на мысли о транспорте военных лет её сгребли в объятия. От человека приятно пахло хорошими французскими духами, и осознание происходящего царапнуло мысль: прабабушка. Мэредит и Пол встретили свою дочь на самом выходе из вокзала. Прабабушка была молодой красивой женщиной, которой сложно было дать больше тридцати лет и которая показалась Миртл просто эталоном красоты тех годов: стройная фигура, узкая юбка до колена, жакет с плечиками и шляпка, из-под которой кокетливо выбивались каштановые локоны. Прадедушка, которого девушка рассмотрела через плечо женщины, не отставал: широкие плечи, твидовый костюм и аккуратная стрижка на тёмных волосах, не тронутых сединой. Как будто война не коснулась этой семьи. Миртл глубоко вдохнула запах духов и улыбнулась, решившись на слова, которые она репетировала в поезде: — Мам, пап! Я по вам так скучала! *** Добирались долго. Сначала поездом, после уже собственным ходом. Миртл не решалась спрашивать, каким образом отцу — она старалась привыкнуть называть его так — удалось сохранить в военные годы не только деньги, но и машину. В любом случае, до Уорикшира они добрались весьма быстро: вся дорога от вокзала до поместья заняла чуть больше получаса, а в поезде она большую часть проспала, примостившись на отцовском плече. На дворе была глубокая ночь, когда отец заглушил машину и окликнул её. Миртл, приподняв на лоб очки и потирая заспанные глаза, неуклюже выбралась на воздух. Дорога выдалась тяжелой: в пути она пробыла, по меньшей мере, часов шестнадцать, и это было крайне утомительно. Особенно с учётом последних обстоятельств её странной жизни. — Уилли уже спит, — мягко говорит мама. — Мисс Бэрри подготовила твою спальню, перенесём ужин на завтрак, хорошо, Мирти? Миртл показательно зевнула, совсем не притворяясь. По её ощущениям, время давно перевалило за полночь, и решение прабабушки — матери, Миртл — казалось сейчас единственно правильным. Вспомнилось, что дедушка рассказывал об их гувернантке Элизабет Бэрри, которая провела в их семье всю жизнь до глубокой старости и успела понянчить даже отца Миртл в шестидесятых. — Хорошо, Мирти? — вновь повторила мама, когда отец уже захлопывал багажную дверь и переносил тяжёлый саквояж в дом. Уоррен поняла, что молчит слишком долго и отрывисто кивнула, не скрывая нового зевка. — Да, мам. Завтрак будет лучше… — Тогда поднимайся к себе, мисс Бэрри приготовила ванную к твоему приезду, — мягко поцеловав дочь в макушку, Мэредит погладила её по спине и ненавязчиво подтолкнула к лестнице. Чемодан отец оставил внизу, видимо, гувернантка сама разберёт его утром, определяя вещи по своим местам. — Доброй ночи, мам, пап… — Доброй ночи, солнышко. — Спи спокойно, милая. Родной дом показался Миртл знакомым и чужим одновременно, но о спальне бабушки она помнила по рассказам дедушки. Третья дверь слева от лестницы, в девяностых там был кабинет родителей. Но сейчас, в сороковых, это была спальня в голубых тонах и с большим окном, подоконник которого был обит, словно диванчик, мягким бархатом — в девяностых там уже было строгое керамическое покрытие, на котором вечно стояли мамины кактусы. Две двери по одну сторону: гардеробная и ванная комнаты. На кровати уже лежала аккуратно сложенная ночнушка, поэтому в первой комнате нужды не было. Во второй стоял мягкий тёплый туман от пара, и, быстро скинув жёсткую школьную форму, Миртл почти с осязаемым наслаждением залезла в горячую ванную. Пахло лавандой — вероятно, мисс Бэрри добавила в воду масла — и это расслабляло напряженные нервы. Шампуни стояли в красивых керамических флаконах, и без привычных этикеток разобраться где и что было сложно. Девушка открыла по очереди каждый из них и вспенила в руках тот, от которого приятно пахло чем-то цветочным, тут же с упорством втирая его в грязные волосы. И, не испытывая судьбу, им же промокнула мочалку, растирая кожу по всему телу и смывая словно въевшуюся грязь. Канализация, ледяная вода с запахом ржавчины, дорожная пыль… стереть всё это с себя было действительно приятно. Миртл выбралась из душа на грани сна, минут через пятнадцать, насухо вытираясь пушистым банным полотенцем и натягивая ночную рубашку. Доползти до кровати, одёрнув тяжелое пуховое одеяло и забраться под него на перину было последним, на что она сегодня оказалась способна. *** Утро наступило поздно. Солнечный свет едва пробивался сквозь задёрнутые лёгкие шторы, позволяя Миртл понежиться в мягкой постели и с наслаждением потянуть затёкшие мышцы. Ветерок из приоткрытого окна колыхал прозрачный светлый тюль, слышался шум листвы в кронах и тихий щебет какой-то птички. Умиротворение. Когда дверь приоткрылась и в комнату вошла женщина средних лет в неброском платье и белом наглаженном фартуке — мисс Бэрри, сразу поняла Миртл — девушка как раз вставала с постели. — Доброе утро, мисс Уоррен, — мягко улыбнулась ей гувернантка, одёргивая плотную штору и впуская в комнату ещё больше света. — Как вам спалось? — Замечательно, мисс Бэрри, — той же улыбкой ответила Уоррен, мимикрируя под воспитанную англичанку, которой никогда не являлась. Пропасть между воспитанием тридцатых и восьмидесятых годов была слишком широкой, и эта разница смущала. — Который час? — Без четверти одиннадцать, — непринужденно отозвалась женщина, открывая дверь в гардеробную и вынимая с полок одежду, которую ровной стопкой после положила на кровать. — Завтрак вы пропустили, но миссис Уоррен и мистер Уильям ждут вас на веранде для ланча. Мистер Уильям всё утро дежурил под дверью, дожидаясь вашего пробуждения… не заставляйте его ждать, пожалуйста. Он очень скучал по вам. — Конечно, я… я сейчас спущусь. Хлопковое белье было едва не накрахмалено. Лёгкое льняное платье простого кроя затягивалось на талии кожаным ремешком, и Миртл рассеянно покачала головой: при этой полноте талия едва ощущалась. Особенно для неё, которая никогда не могла назвать себя полной, этот контраст был заметен. Подобрав волосы ободком, который нашёлся на комоде в коробочке с заколками, Миртл не без удовольствия убрала с лица длинную чёлку. Волосы лезли на глаза и липли ко лбу и щекам весь вчерашний день, и это успело вымотать её нервы. Очки заняли место на переносице. Простые сандалии. На выход? *** Несмотря на пропасть в пятьдесят девять лет, дом почти не изменился. Виной тому консерватизм дедушки, или же родители не сильно хотели тратить время и деньги на капитальный ремонт, но обстоятельства не меняют сути. Миртл без единой заминки спустилась на первый этаж и вышла на террасу через кухонную дверь. Значимая особенность дома: обедали здесь зачастую на улице. Балки навеса террасы оплетал дикий виноград — как будто винодел бросал вызов своему призванию — и яркий изумрудный плющ, которые давали прохладу и тень летом, и сдерживали ветра в холодную погоду. Плетёные кресла со стёганными подушками и невысокий стол стояли там же, где когда-то в будущем будут стоять дубовый стол с дюжиной стульев — их дедушка купит уже ближе к восьмидесятым, когда, наверное, ротанг в плетении придёт в негодность. Мама сидела напротив выхода, медленно размазывая кусочек масла по свежей булке: запах горячего хлеба приятно щекотал нос, распаляя аппетит. Чай в кружке перед ней едва парил, теряя тепло, а на большом блюде посередине стола были сложены сандвичи с томатами и сыром. Похоже, сорок третий год проходил в Англии спокойнее, чем в иных странах. Или её родители — исключение из всех правил. Одно из двух, и Миртл больше склонялась к последнему. Успела в дороге насмотреться на разрушенные дома. — Доброе утро? — получилось совсем неуверенно. — Милли! — со звонким криком кто-то подхватил девушку на руки и повернул вокруг себя, буквально вскружив. «Дедушка» — задохнулась на вдохе Миртл, глядя на долговязого парня, который сейчас рассматривал её во все глаза. Юный Уильям был белокурым парнем, кажется, сейчас ему было тринадцать. Бабушка Миртл была на год старше, а значит, сейчас ей было четырнадцать. Почти пятнадцать. Как и самой Миртл. Мир состоит из нелепых случайностей. — Уилли, — на этот раз улыбка удаётся совершенно искренней и счастливой: родной, самый близкий за всю её жизнь человек сейчас стоит рядом, выше на пол головы, и обнимает её до хруста в косточках. — Я тоже скучала, Уилл! Она обнимает его в ответ, почти повисая на шее парня — которого она помнит пожилым мужчиной в клетчатых рубашках и очках на переносице — и чувствует, что сейчас по-настоящему счастлива впервые за последние годы. — Садитесь кушать, у вас впереди целое лето, — мягко улыбается миссис Уоррен, призывая детей к столу. — Сандвичи с сыром, ветчины не было на ферме, Мирти. — Я и этому рада, — честно отвечает Миртл, потянувшись за едой и надкусывая. Спелый помидор пропитал поджаренный хлеб соком, салат хрустит, у сыра мягкий сливочный вкус, и это на время отбрасывает мысли. — Вкусно! Мать заводит ненавязчивый разговор об учебе, и Миртл приходится совершенно безбожно врать, сочиняя на ходу истории из школы. Уильям смотрит на сестру почти с обожанием, ловя каждое её слово и поддерживая своим рассказами — он вынужден был бросить школу, но помогает родителям на винодельне и с виноградниками, ухаживает за лошадьми, кроликами и курами, которых мисс Уоррен закупила на заре войны. Разговор протекает плавно и спокойно, Миртл впитывает его, словно губка из целлюлозы, и медленно строит в голове картину нового мира. *** Остаток июня проходит спокойно, и каждый день похож на прошлый. Семья просыпается, мистер Уоррен уходит на винодельню до самого вечера, пока его жена разбирается с подобием бухгалтерии. Торговля в военные годы деградирует на тысячелетия, вернувшись от денег к простому обмену из серии «мы вам вино, вы нам сыр и молоко» или «вы нам сено с полей, а мы вам отдадим одного из рождённых весной жеребят». Но даже этот обмен требовалось регулировать и учитывать, чем и занималась Мэредит Уоррен. За домом присматривала мисс Бэрри: она занималась стиркой и готовкой, ухаживала за кроликами и занималась с Миртл школьными предметами по тетрадям и книгам, выкупленным мистером Уорреном у соседей, сын которых успел окончить школу до войны. Столкнуться с привычными предметами было несложно, и девушка честно заучивала теоремы по точным наукам, решала задачи по математике и читала после обеда по тридцать страниц книг. Складывалось стойкое впечатление, что мистер и миссис Уоррен воспротивились идее исконно магического образования, занимаясь обучением дочери на каникулах. Не сказать, чтобы Миртл была этим напряжена или разочарована, напротив, занять мысли той же математикой было полезнее, чем слоняться без дела. По вечерам же она буквально с боем отвоевала возможность помогать брату с лошадьми, в чём смогла найти свою новую любовь. Лошади. Это не были коровы или козы, дающие молоко и сыр, это не были свиньи или кролики, с которых получалось прилично мяса, это не были птицы, дающие яйца. Со всех бытовых фронтов лошади были бесполезны. Если бы не одно весомое «но» — это был транспорт. Следить за виноградниками на двух ногах было бы невозможно, когда из всех людей на поле остался один. Изредка мама или мисс Берри помогали Уильяму на сборах винограда, но подвязывал, поливал, проверял всю рассаду он сам. И сам же мотался к заводику, перевозя первый урожай. К тому же, если приноровиться, у лошадей тоже было молоко, а конина в редких случаях годилась в пищу. Но в большей степени важным было то, что лошадей любил прадедушка. Отец. Он не смог отказаться от них с началом войны, как и убить или отдать войскам своих троих любимцев, и поэтому лошади стали неотъемлемой частью семьи Уоррен. Самый молодой из них — сын первых двух, чистокровный ахалтекинец песочного цвета с мягким именем Бренди, по мнению самой Миртл, достоин был претендовать как минимум на что-то более жёсткое. Он отличался буйным, задорным нравом, любил побегать и неожиданно проникся тёплыми чувствами к старшей дочери Уорренов. Миртл не то чтобы возражала, но с лошадьми была знакома весьма отдалённо. И Уильям начал её учить. Удивительный эффект имеют регулярные занятия верховой ездой — сутулость сняло, словно рукой, забрав боли в спине и вернув осанку Миртл, а на умеренном, если не скудном питании при таких занятиях за пару месяцев ушёл лишний вес и отёки, которые, как девочке казалось, были от солёной и жареной еды, которой их кормили в школе. Так же из-за питания постепенно сходили воспаления с кожи, уводя угревую болезнь в сторону ремиссии, и тогда Миртл активнее налегла на овощи. Картофель, морковь, множество томатов, хлеб, который мисс Берри пекла каждое утро по-разному, добавляя то овёс, то зёрна с полей, то немного томлёных томатов, то специи… больше всего Миртл полюбился хлеб с семечками и сладким изюмом, которого в доме всегда было много. Такой с сыром и маслом шёл лучше любого десерта, а если положить сверху ломтик помидора или свежего огурца… После такого о жареном мясе Миртл думала с тяжестью в желудке и фантомной тошнотой. Хотя, по словам Уилли, его сестра была тем ещё любителем бифштексов и прожаренного мяса, пудингов и тушёной свинины. Миртл, услышав его замечание, поставила себе диагноз «гастрит» и отметила проблему питания как одну из важнейших на ближайший год в школе. А потом внезапно наступил август, и зарядили дожди. За звуками грома изредка слышался рёв самолётов, но те летели на города, а их дом был почти в поле. Тонувший в пышной зелени в полосе леса у подножия исторического замка, где в те года зданий здесь было едва ли больше пяти — и то два принадлежали им самим в лице дома и ангара. Уже потом, после войны, ближе к восьмидесятым годам здесь начнётся застройка и появится новый городок на месте лугов, но сейчас здесь авиации было искать нечего. Но Миртл всё равно напряжённо замирала каждый раз, когда слышала шум двигателей. Сидеть приходилось в комнате: под ливень её не выпускали, да и виноградники можно было оставить на произвол природы. Небо само присмотрит за ними, напитав землю влагой, а дети оставались дома, читая книги, разбираясь с уроками и разговаривая обо всём и ни о чём одновременно. А потом Миртл от скуки принялась собирать чемодан к школе, складывая самые ненужные вещи вроде котлов и бытовой мелочи, и случайно наткнулась на потайной карман. Тот был маленьким и вмещал только один потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Личный дневник, на первой странице которого кривым детским почерком было выведено «Личная собственность Миртл Элизабет Уоррен». И он стал главной книгой оставшейся недели августа…