Миртл больше не плачет

Чтение личных дневников является серьёзным нарушением личного пространства, однако это правило аннулируется, если этот дневник теперь твой собственный. У Миртл Уоррен из сороковых косой размашистый почерк, кляксы от чернил и фактурные разводы на бумаге как следы пролитых на эмоциях слёз. Миртл Уоррен из сороковых ужасно суеверна, ненавидит трансфигурацию и тайно влюблена в какого-то парня со слизерина. Миртл Уоррен из сороковых любила тыквенные пироги, чёрный чай и отчаянно реветь в туалете. Миртл Уоррен из двухтысячных — агностик, дочь военного и спортивный инвалид, и неизвестно, что сильнее закаляет характер: армия или профессиональная гимнастика. Она ненавидит сахар, не верит в приметы и никогда не сохла по мальчишкам просто потому, что на это не было времени. Но сейчас Миртл Уоррен из двухтысячных сидит на подоконнике в сороковых и бездумно смотрит на несколько косых строк в дневнике, понимая, что, как бы глупо это ни звучало, не верить в её положении будет ещё глупее.

«Кровь твоя с именем твоим, отказавшись от жизни, твою продолжит, и одна жизнь обернётся тремя, и змея укусит собственный хвост».

Миртл в 1942 шаталась по коридорам школы и случайно наткнулась на преподавателя старших курсов, которая закатила глаза и проговорила то, что отпечаталось в памяти Уоррен и на поблекшей бумаге её дневника тем же вечером. В магическом мире такие опусы называют пророчествами и берегут, как нечто особенное. Выходец из обычного мира двухтысячных по имени Миртл сочла бы эти слова пьяным бредом старой одинокой женщины, но факты заставляли её прикусить язык. Миртл Уоррен из две тысячи второго покончила с жизнью и вдруг оказалась в теле своей не прямой, но кровной бабушки Миртл Уоррен в тысяча девятьсот сорок третьем. А теперь эта Миртл сидела на подоконнике, тихонько ударяясь лбом об колени, и страдальчески жмурила глаза. Даже умереть не получилось нормально. Дневник упал и теперь шелестел страницами на полу, пока девушка тёрлась головой об согнутые колени в настолько красноречивом отчаянии, что ему не было словесного описания. Тёплый августовский ветер трепал занавески, вдалеке слышался гул самолётных двигателей, во всём мире вокруг гремела Вторая Мировая война, в мире ещё шесть лет не будет ядерного оружия, но уже тысячи лет есть магия, и неизвестно, что из этого хуже. — Так это всё-таки случилось? Мальчишеский голос заставил Миртл вздрогнуть и замереть с вмиг окаменевшей спиной, потратив все срочно мобилизованные силы характера на то, чтобы не обернуться на дедушку-брата с огромными глазами, выдающими всё с потрохами. — Что? — как можно более равнодушно переспросила Уоррен, подчёркнуто не глядя в его сторону. — Я сразу заметил, но не был уверен до конца, — продолжал Уильям, подойдя ближе и подняв дневник с пола, чтобы заботливо выпрямить загнувшуюся страницу и вновь пробежаться взглядом по строкам. — Не думал, что это случится так скоро… И как умерла моя сестра? В тяжелом вздохе Миртл в тот момент были все её чувства за последние несколько лет. Резкий сначала, но медленный и долгий выдох. Дедушка очень любил свою сестру, сумев пронести тепло к её памяти через десятилетия в своём добром сердце. Стоило ли ему соврать, сказав, что смерть была более благородной? Или… — В грязном школьном туалете под брызгами из прорванной трубы, — ровным голосом ответила она, встречая его взгляд своими карими глазами, потерявшими без привычных очков чёткость зрения и потому смотрящими рассеянно. Почти растерянно. Уильям Уоррен — тринадцатилетний белокурый парень с наивными и чистыми до конца жизни глазами — смотрел на неё с болью и облегчением одновременно. Как будто он долго ждал, что это случится. Как будто он действительно мог быть к такому готов. — А ты? — короткий вопрос срывается с его языка, и Миртл внутренне сжимается. — Я вскрыла себе бедренную артерию и добровольно истекла кровью в две тысячи втором году, — стараясь сохранять спокойствие в голосе, Миртл отвечала правду. В конце концов, врать сейчас было последним делом. Она не сумела бы настолько предать дедушку, чтобы лгать ему. Она никогда ему не лгала. — Почему? — в глазах Уильяма, человека, привыкшего бороться за собственную жизнь, замерло непонимание. И… разочарование? — Измотала война? — Нет, что ты… война закончилась в сорок пятом и не повторялась, кстати, наша будущая королева уже родилась. Принцесса Елизавета Мария будет править и в будущем тысячелетии, — она мотнула головой, отбрасывая всплывающие воспоминания о более мелких войнах на юге, о которых англичанам знать не столь обязательно. И переход на тему её величества позволил сгладить острый угол в разговоре. — А я… Я была инвалидом. Травма на соревнованиях. Спортивная гимнастика. Сорвалась с бруса и переломила позвоночник в грудном отделе. Не смогла смириться с этим и покончила с собой. Но вдруг вместо того мира оказалась в туалете волшебной школы… Она тяжело вздохнула, глядя на деда грустным, полным вины взглядом. — Мне жаль, что я заняла место твоей сестры, я чужая и не… — она мотнула головой, встав с подоконника и опустив плечи, желая обнять, но не решаясь. Когда вдруг Уильям, сглотнув слёзы, шагнул к ней сам и обнял, уткнувшись носом в макушку. С такой болезненной лаской, граничившей с тоской по ушедшим людям. Не сдержавшись, она и сама всхлипнула. — Ты не чужая, Миртл. Никогда больше так не говори, — глухим, сдавленным голосом ответил Уильям, который был настолько выше, что легко положил голову ей на лоб, упираясь подбородком так, чтобы девушка не смогла поднять голову и посмотреть на него. И только несколько холодных капель слёз упали на её щёки. Уильям Уоррен оплакивал свою сестру.

***

Последние дни августа выдались пасмурными и холодными. Мелкий дождь сменялся ливнем, ливень — грозой, гроза — бурей, пришедшей с моря, и солнце до самой осени ни разу не показалось на небе. Миртл и Уильям большую часть времени проводили на веранде, разговаривая и галлонами выпивая чай. Ветер и шум дождя скрывали их разговоры от родителей и гувернантки, позволяя говорить обо всём. Миртл рассказывала ему о двухтысячных. О музыке, о телевидении, о том, как стали открыты для путешествий почти все страны. О конце войны, о том, как весь мир медленно поднимался с колен, о коронации Елизаветы, о принцессе Диане, ставшей иконой, обо всём, что знала о политике страны и что запомнила со школьных уроков истории. Не говорила только о том, на ком женится Уилл и когда родится его ребёнок, не рассказала, от чего и когда умрут его… их родители. Только посоветовала беречь себя и писать письма. Чтобы хотя бы с одним человеком в этом сумасшедшем мире она могла говорить. Специально обучила его некоторым фразам сленга двухтысячных, чтобы если письма и вскроют, то никто не смог догадаться о главном. Уильям же взамен говорил о современном устройстве, о нормах поведения и общения, о клише, которые должен знать каждый подросток сороковых, но которых не знала родившаяся в конце восьмидесятых Миртл. Рассказал, что слышал, о школе магии из уст сестры, как одеваются девчонки и чего не стоит делать. Помог перебрать вещи и выбросить хлам из чемодана, а ещё сумел подговорить нашу гувернантку аккуратно ушить одежду, которая вдруг стала на Миртл значительно велика. В Лондон выехали поздней ночью, чтобы успеть до утра. На Диагон аллею, как бы ни хотелось Миртл туда попасть, не поехали. Опасно, да и они даже в сам город не въехали на машине, пересев в пригороде на дежурный поезд, чтобы вообще не покидать Кинг-Кросс. Ситуация в сорок третьем после блицкрига была спокойнее, но страх прочно засел в душах людей. Миртл переминалась с ноги на ногу, распрощавшись с родителями и не находя в себе сил выпустить из объятий брата. За её спиной рыжим кирпичом высился проход на волшебную платформу, и зайти туда предстояло ей одной. В мире магии Миртл была истинной магглокровкой, вот только её саму теперь это совершенно не заботило. — Береги себя, — шепнул ей Уильям на ухо, отступая на шаг и с едва заметным усилием отцепляя сестру от себя. Миртл закусила губу, чтобы найти в себе силы отпустить того, кого только удалось обрести вновь. — Иди, милая, тебе пора, — ласково улыбнулась мама, прабабушка Мэредит, огладив дочь по щеке тонкой ладонью. — И помни, что бы ни случилось, мы ждём тебя дома, — добавил ровным, суровым голосом отец, прадедушка Пол. Она кивнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами, и шагнула в проход, не найдя сил сказать и слова. Кирпичи оказались неосязаемыми, и Миртл на несколько мгновений оказалась в сплошной темноте. Но вот нога нашла опору, завершился шаг, и яркий свет с покатого стеклянного потолка ослепил её, заставив замешкаться на выходе. А потом кто-то буквально налетел на неё, сбивая с ног и шипя ругательства так неразборчиво, но вдруг так знакомо, что от этого голоса по спине Миртл прошли колкие мурашки.