Изнутри

В Германии холодно. После родной Испании чужая страна обжигает холодом, дождями и мокрым снегом. Альваро вздрагивает, натягивая рукава форменной толстовки с непривычной эмблемой, и выходит на поле. Это всего лишь аренда, всего на полгода, чтобы набрать опыт и практику. Но что-то внутри сжимается и дрожит, норовя лопнуть от звуков чужого языка, грубых толчков и неприятного холода. Испанец торчит в душевой после тренировки, старается согреться и не замечает, как кто-то следит за ним. Только на выходе сталкивается с Иваном, который ободряюще улыбается и пытается что-то сказать на ломаном испанском — Альваро морщится и не понимает почти ничего. Хорват видит это, улыбается чуть виновато, хлопает его по плечу и проходит дальше. След от крепкой ладони на плече горит, согревая всё изнутри… Нужно учить немецкий — второе, что понимает для себя Одри, после познания о холоде. Да, в команде есть испанцы и те, кто может помочь с переводом указаний тренера и окриков товарищей, но лучше всё же и самому понимать хоть что-то. Тьяго и Хави немного помогают с базовыми основами и командами. И этого, кажется, хватает. Даже получается общаться на тренировке с новыми товарищами. Иван все это время оказывается где-то рядом, подсказывает что-то, шутит и легонько толкает в плечо, посылая заряд тепла по всему телу. А ещё хорват улыбается. Ободряюще и тепло. Как тогда, в душевой. Альваро это кажется немного странным, но сама мысль, что Лука мог попросить друга помочь, или что сам Иван вдруг решил сгладить адаптацию — греет душу. Но всё это длится недолго. Одри и сам не понимает, как так получилось. Он ведь не хотел, чтобы всё вышло так печально, он даже не заметил Ивана, что попал под ноги. Вернее, не заметил, что это Иван. Только потом, когда вскочил на ноги, увидел скорчившегося на газоне Перишича, держащегося за ногу и воющего от боли. Хорвата тогда быстро увели с поля, Альваро в общей суматохе даже извиниться не успел. Уже потом он написал в Твиттер, принес публичные извинения, но у самого на душе кошки скреблись, и холод чужой страны пробирался тонкими иголочками под кожу. Ситуация почти катастрофическая, но это не повод сидеть на следующий день после тренировки около палаты, где отдыхает после операции нападающий. Одри уговаривает себя, что это просто беспокойство и необходимость извиниться лично, чтобы самому себя успокоить. Уговаривает и всё понимает, но зайти боится. Боится, что хорват будет зол, прогонит его, не простит… И уже подрывается уйти, думает, что лучше прийти позже, вместе со всей командой, чтобы поддержать Ивана… Но вышедшая из палаты медсестра все рушит, и приходится зайти в палату. Иван чуть хмурится, немного недовольный, что его потревожили снова, но улыбается, понимая, что это не кто-то из медперсонала, а Одри. Одри, который на кривоватом немецком пытается извиниться, коверкает слова и звуки ненароком, запинается и волнуется. Хорвату нравится этот мальчик — живой, яркий, с бушующим жаром внутри и непонятно от чего дрожащий постоянно на тренировках. Сейчас испанец и вовсе похож на растрепанного птенчика — нервничает слишком явно, ему стыдно за свою импульсивность, опрометчивость и неосторожность. Иван невольно улыбается, слушая его сбивчивый монолог, слыша огрехи и заминки в его речи — Одри старается и это… мило. Но испанец, кажется, понимает его по-другому. Замолкает на полуслове, смотрит исподлобья и тихо говорит, неожиданно резко и почти без ошибок: «Я виноват в том, что произошло. И буду помогать пока ты меня не простишь. Все буду делать, что скажешь — возить везде, помогать по дому, помогать передвигаться, на тренировках потом…» Заминается, тушуется, видимо самим собой удивленный, заканчивает почти шепотом, растеряв весь запал. В глаза хорвату смотрит немного отчаянно, с надеждой и испугом. Иван хмурится, не улыбается уже — испанец распереживался и надумал себе невесть что. Но внутри что-то шепчет хитро, что мальчику нужно учиться, пусть и на своих ошибках. А тут — такое заманчивое предложение… «Ладно, ты сам предложил…» Отвечает, улыбаясь вновь. Чувствует, как у испанца камень с души падает и тут же на его месте пристраивается новый – положенный его, Ивана, рукой. Мальчик кивает и быстро вылетает из палаты, не слыша теплый смех хорвата. В машине только успокаивается, выдыхает тяжело и немного расслабляется. Холодные иголочки отпускают на время. Когда Ивана выписывают и отпускают домой, выдав кучу рекомендаций, хорват даже не думает, что молодой испанец был серьёзен тогда. Он удивляется даже, когда видит Альваро, что ждёт его у входа, помогает спуститься и сесть в машину, стараясь не тревожить ногу. Мальчик старается быть осторожным и внимательным, хоть и видно, что он нервничает. Иван ворчит на родном языке, устраиваясь удобнее на заднем сидении, и называет адрес, по которому живёт в Мюнхене. Его уже наверняка заждались дома, да и он соскучился по своим малышам… Альваро молчит всю дорогу — что говорить, он не знает, да и его немецкий ещё оставляет желать лучшего, чтобы можно было вести беседы на нем. Хорват тоже не говорит ничего, только молча наблюдает. Испанец чувствует его взгляд – не колючий и настораживающий, а скорее внимательный и любопытный. Иван наблюдает, ловит все его движения, следит за мимикой Одри и улыбается сам себе. А мальчик крепко сжимает рулевое колесо так, что пальцы белеют от напряжения, и старается казаться невозмутимым — ему отчаянно тепло сейчас, даже просто рядом с молчащим хорватом. И его это немного пугает, ведь всего какой-то месяц — полтора, и он будет не нужен. Тепло уйдёт слишком быстро, так же быстро, как испанец к нему привыкает каждый раз. И холод вернётся снова. Испанец не думает об этом, старается не думать первые несколько дней. Иван ничего не делает, не гоняет его, только пишет иногда время и просьбу приехать. И всё. Альваро порывался было помогать, подводя мужчину к машине и прочее, но хорват только шутливо отмахивался и старался всё делать сам. Одри робко улыбался на это ворчание, радуясь теплу, что густым маревом разлилось вокруг них, стараясь впитать его как можно больше, запасаясь на будущее. Иван чувствует это. Чувствует, что с мальчиком что-то происходит. Старается загружать парнишку, хотя изначально планировал всё закончить на второй-третий день. Но Альваро, кажется, только рад мотаться по Мюнхену до и после тренировок, посвящая свое время хорвату. Эта странная игра затянула обоих, заставила забыть о том, с чего всё началось, уводя всё дальше. Когда Иван выкладывает фото из зала, показывая, что начал заниматься, несмотря на лангету, чтобы восстановиться как можно быстрее, испанец тихо обмирает, хотя сам привез хорвата в зал и ждал после тренировки. Внутри всё замерзает от понимания, что все слишком быстро проходит, что скоро всё закончится, даже раньше, чем Одри предполагал. Но стоит Ивану, хромая и опираясь на костыли, выйти к нему после короткой первой сессии, довольно улыбаясь, как холод отступает. Все последующие дни испанец липнет к мужчине, таскается за ним везде и даже рискует зайти в дом хорвата, играет с его детьми и чуть ли не на руках его таскает, запасаясь теплом. Иван эту чрезмерную опеку не понимает совершенно. Нет, ему приятно, но Альваро будто с ума сошёл — таскается везде с ним, всё за него делает, не тренируется разве что только. Хорват думает, что мальчик опять загнался, надумал себе что-то, и его вечно виноватый взгляд подсказывает, что он не так уж далек от истины. А Одри будто забывается, теряется в собственной затее, в погоне за теплом и светом хорвата. И пропускает момент, когда мир делает кульбит, перетряхивая самого себя и возвращая все на места, но не на совсем привычные. В полной мере переворот и совершенно новый мир он осознаёт, когда Иван просит его приехать вечером, хотя они почти весь день провели вместе, и испанец совсем недавно уехал. Хорвату только-только сняли гипс и лангету, разрешив приступать к более активным тренировкам, и Одри удивлён немного, что мужчина просит, нет, приказывает ему приехать к нему домой поздним вечером, но делать нечего. Дома у Ивана непривычно тихо и пусто. Хорват встречает его у дверей и молча ведёт куда-то. Альваро пытается что-то сказать, спросить, но мужчина его останавливает, Шикая и прижимая палец к своим губам. Одри послушно закрывает рот и ждёт, что будет дальше. Иван приводит его в спальню и тяжело опускается на кровать, вытянув вперёд травмированную ногу — боль ещё преследовала его, хоть и не была острой. Испанец смотрит на него, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и ожидая приказов. Хорват смотрит на него некоторое время и всё же начинает: «Ты сказал тогда, что всё сделаешь, чтобы я тебя простил, так ведь?» Альваро послушно кивает, невольно вздрагивая от странного холода в голосе мужчины, и Иван продолжает: «Так вот… Если всё ещё уверен в своих словах, то отсоси мне… и ты прощен». Испанец замирает, как громом поражённый, смотрит на Перишича круглыми, полными ужаса глазами. Иван мельком поглядывает на него — не переборщил ли? — и невольно шире расставляет ноги, когда Одри медленно подходит ближе и опускается на колени, стараясь не смотреть на хорвата. Гладит осторожно дрожащими руками его бедра, подбираясь к паху. Сжимает, трогает, гладит, стараясь возбудить мужчину, собираясь с духом и мыслями. Оттягивает резинку домашних штанов Ивана и подаётся вперёд с чётким намерением исполнить приказ… И тут же отлетает к двери, откинутый сильной рукой. Голова болит, словно его дёрнули хорошенько за волосы, хотя мужчина наверняка так и сделал, а внутри что-то разрывается с треском, и он буквально видит, как переворачивается его мир. Он ведь был готов это сделать, готов на всё, чтобы его простили. Кажется, всё и правда зашло слишком далеко… Иван сам отталкивает испанца. Нет. Не так всё должно быть. Он ведь просто хотел пошутить, чтобы парень расслабился и перестал себя накручивать. А вышло всё… У него внутри неспокойно — вид Альваро у его ног, готового на всё и такого покорного… Он бы хотел видеть его так часто, очень часто. Но не по принуждению, а по желанию мальчика. Вообще хотел бы видеть Одри рядом с собой... «Альваро, я…» Начинает было, но слышит, как хлопает дверь комнаты, как сбегает из его дома испанец, забирая с собой свой живой огонь, что успел прижиться в груди хорвата. Одри сбегает. Уходит слишком быстро. В машине уже хватается за руль, чувствуя, как дрожат руки от напряжения и страха. Внутри разрастается лёд, пробирается к сердцу… Он был готов, он сам хотел, но не из-за всей ситуации, не из-за собственного обещания, а потому что… рядом с Иваном тепло, уютно, хорошо. Потому что хорват ему нравится… Несколько дней они по инерции ещё чувствуют тепло друг друга. Но всё проходит меньше, чем за неделю. Альваро мёрзнет на тренировках, кутается в куртки и кофты и подолгу торчит в душе. Всё закончилось. Иван же будто сдувается, перегорает — долгожданное возвращение на поле, что казалось бы замаячило уже перед глазами, рисковало сдвинуться на несколько недель. Всё будто из рук валится, а ноги наливаются невыносимой тяжестью. Испанец ждёт его на парковке спустя почти две недели после той ночи. Молчит, только открывает дверь пассажирского сиденья перед хорватом, разом отрезая пути к отступлению. Иван послушно забирается в машину, не решаясь нарушить тишину, хотя она его и напрягает. Он не спрашивает даже, куда Альваро везёт его и что он собирается делать. Защитник останавливается у незнакомого дома и выходит из машины. Хорват следует за ним всё так же молча. Испанец даже не оглядывается на него, только ждёт недолго, чтобы закрыть дверь за ним. В доме — сбрасывает обувь и уходит вглубь, Иван следует его примеру и осторожно ступает дальше, оглядываясь, стараясь понять, куда ушёл мальчишка. Заглядывает на кухню, в гостиную, и идёт дальше, но кто-то дёргает его за руку и припечатывает к стенке, накрывая губы поцелуем — резким, кусачим и отчего-то будто пропитанным болью. Альваро кусает его губы, злится и рычит, отрываясь и опускаясь на колени. Дёргает пояс его штанов, намереваясь закончить то, что начал в ту ночь. Но не выходит. Снова. Иван мальчишку за руки перехватывает, поднимает на ноги и уже сам прижимает к стене: «Какого чёрта ты творишь?! Альваро, что это было сейчас?! Решил закончить вообще всё?!» Прижимает испанца к стене, ненароком стукая его головой о твердую поверхность. В груди разгорается огонь — не собственный, а чужой, жаркий, полный злости и ярости. Он понимает, что это Одри так влияет, что это он так глубоко пролез в него, и продолжает: «Я тогда сказал это в шутку. В кривую и неуместную, но шутку. Ты совсем загнался со своим чувством вины, и…» Отпускает парня и отходит от него. Дышит тяжело, видя как ярость потихоньку начинает гаснуть к темных глазах Альваро. Отворачивает от него, стараясь успокоиться, и слышит: «А сразу всё сказать? Сказать, что прощаешь меня, что не злишься?! Почему нельзя было сделать так?!» Голос у испанца дрожит и ломается. Злость ещё тихонько горит в нём, но уже не так ярко. Парень чувствует, как чужое тепло — неуверенное и осторожное — начинает пробираться под кожу. «А ты бы поверил, если бы я так сказал? Вот, сам ведь понимаешь, что не поверил бы… Альваро, прости меня… И ответь на один вопрос — ты ведь был готов это сделать, почему? Только из-за чувства вины?» Испанец и сам не знает, почему... Нет, знает, но сказать вот так, в открытую, не решается. Только подходит ближе к мужчине, разворачивает его к себе лицом. Гладит его по щеке и тянется к губам, но Иван уворачивается, не позволяя поцеловать себя, выдыхая тихое: «Альваро…» «Тише, я сам хочу. Правда хочу. Иван… Пожалуйста, не думай, что я бы согласился на что-то подобное только из чувства вины… Правда хочу…» Мужчина обнимает его крепко, целует ласково в макушку. Чувствует его ровный и теплый огонь, что вновь обосновывается у него в груди, тихо мурлыча. Альваро прижимается к нему, наслаждаясь теплом и спокойствием. «С тобой рядом тепло…» Выходит глухо, но хорват его слышит и улыбается. Дёргает легко за торчащие волосы, заставляя поднять голову, и целует сам, показывая мальчишке всё, что бушевало внутри, грея его своим теплом. Кажется, игра действительно зашла слишком далеко, но сейчас это уже и не важно.