Do not come close 63

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Boku no Hero Academia

Пэйринг и персонажи:
dark!Изуку Мидория/Очако Урарака, Кацуки Бакуго/Очако Урарака, dark!Изуку Мидория/Химико Тога, Изуку Мидория/Очако Урарака, Эйджиро Киришима, dark!Кьёка Джиро, dark!Денки Каминари, dark!Шото Тодороки, Хитоши Шинсо
Рейтинг:
R
Размер:
планируется Макси, написано 88 страниц, 15 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Ангст Драма Несчастливый финал Нецензурная лексика ООС От героя к злодею Отклонения от канона Преступный мир Психология Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
«Героями не становятся. Героями рождаются.»
Очако выделила у себя в голове эту фразу чёрным по белому, старательно выводя буквы толстым курсивом, когда свалилась на кровать дешёвого мотеля в час ночи. Звёзды не были звёздами, так же, как и её мечта быть героем. И ей, чёрт возьми, жаль. Очень жаль.

Посвящение:
дайти
наслаждайся, дорогой)

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
внимание! в этом фанфосе совмещены две версии вилка-деку
первая, в которой он регулярно встречался с очако:
характеристика + рисунок (автор: https://vk.com/nightmaremind) :
https://vk.com/photo-129841617_456240008
просто рисунок (автор: https://vk.com/nightmaremind) :
https://vk.com/photo-129841617_456240697

деку в костюме (автор: https://vk.com/nightmaremind) :
https://vk.com/photo-129841617_456240696

и одно маленькое уточнение — изуку беспричудный.

еще у меня бывает творческие застои "а-ля нет вдохновения" или же проблемы с учебой, но работа будет дописана.

файф

2 июня 2019, 18:47

Восемнадцатое апреля — день, когда Кацуки вычёркивал из календаря очередную цифру восемнадцать и в этот раз он сделал это целых два раза.

— Где Бакуго? — тихо спросила Очако у выходящего из класса Киришиму. — Домой уехал, наверное, — красноволосый пожал плечами и чуть улыбнулся однокласснице. — Странно, что вы не уехали вместе.       Урарака задумчиво кивнула и обошла Эйджиро. И правда, странно. Каждый день рождения Бакуго девушка проводила с ним, и этот раз не должен был быть исключением. Так было всегда.       Но это же, черт его побери, Кацуки, блять, Бакуго. Он всегда так поступал, поступает и будет поступать. Очако может вечно повторять такую простую фразу как «не уходи, пожалуйста», но это он всегда будет игнорировать. Постоянно не отвечать на сообщения, не брать трубки и просто не замечать таких простых вещей, как, например, волнение со стороны одноклассницы. Урараке хотела бы подобрать слово, которое значит что-то большее, а не сухое «одноклассница». Урарака хотела бы быть тем человеком для Бакуго, который смог бы ему помочь. Но есть одно большое такое жирное но.       Кацуки принимает любую помощь как оскорбление.       Это самое блядское но перекрывало все пути и обходы, и в итоге всё сводилось к тому, что Урарака становилась тем, кому доверять нужно меньше всего.       У Бакуго такое понятие как «дружба» слишком избитое. Все его моральные принципы и поступки были точно такими же. Он сам избитый. Так считали все, даже Урарака, и почему-то в это верил и сам блондин. И на это были свои причины.

***

      Очако, наверное, стоило бы остаться в академии и никуда не ехать. Просто потому, что её никто не просил приезжать в такую даль только ради того, чтобы в какой уже раз убедиться в том, что Бакуго в порядке. Но она была не лучше самого Кацуки, который, наверное, поступил бы так же.       У Урараки сомнения перекрывали всё остальное: воздух, способность здраво мыслить и чувство полноценности. Она бы могла сейчас сойти с поезда и вернуться обратно, но создавалось ощущение, что неправильный выбор — это выйти на первой же станции, а не наоборот.       Все эти проплывающие деревья, дома, целые небоскрёбы виднелись через огромное окно в её купе. Небо было пасмурным, серым и до боли в голове скучным. Полил дождь, и стало ещё более тоскливо, чем первые сорок минут поездки. Дождинки крупными каплями стекали по толстому стеклу и оставляли на фоне водяного пара мокрые дорожки. Было как-то слишком вымученно, грустно и печально.       Она возвращалась домой, и это, скорее всего, была единственная причина почему ей не хотелось ехать. И Очако по всем законам должна была радоваться этому возвращению, но на душе неприятный осадок. Боль — то, что Очако сейчас чувствовала в постоянстве, и в ментальном плане она более ощутимая. И от неё чувство, что Очако живая, убавлялось со скоростью света. — Бакуго-сама? — вежливо произнесла девушка, постучав перед этим три раза в деревянную дверь. — Бакуго-сан?       Ручка повернулась ровно два раза. В дверном проёме появилась Бакуго-старшая. Она немного растерялась при виде Урараки и нервно рассмеялась, на что Очако слабо улыбнулась. — Ты к Кацуки, да? — спросила Мицуки, предлагая младшей зайти в дом.       Девушка кивнула и, принимая приглашение, зашла в дом. Её одежда была чуть сыроватой из-за того, что с вокзала пришлось идти пешком под дождём, а зонтика с собой у неё, к сожалению, не было. — Он сейчас на кухне, Урарака-сан, — уточнила Бакуго и тепло улыбнулась. — И да, мы с мужем хотели взять тебя под опеку, если вдруг что случится, не чужие же ведь люди. Сочувствую…       Очако обернулась на сказанные только что матерью Кацуки слова, вежливо кивнула в знак благодарности и чуть улыбнулась уголками губ. Ей, почему-то, уже привычно слышать подобное чуть ли не каждый день. Она уже почти не обращала на это внимание. — Можно с ним поговорить? — Да, конечно, — ответила Мицуки и пальцем указала на дверь впереди. — У нас немного изменилась планировка дома, поэтому иди прямо, а потом направо. Выйдешь сразу в гостиную, а где кухня уже по инерции разберёшься.       Очако сделала два медленных шага по коридору и повернулась к блондинке. Та хотела свернуть в прачечную, но её остановил тихий кашель девушки. — Спасибо. — Тебе ещё не за что меня благодарить. Иди скорее.       Её мягкое «спасибо» раздалось эхом по длинному коридору, а слишком быстрые шаги, переходящие в почти бег, ударяли громким звуком об стены и проносились ещё более громким в её собственной голове.       На кухне действительно сидел Бакуго. Руки, сцепленные в узел, сложены на столе, а пепельная светлая макушка опущена лицом вниз. Он просто сидел так, в неподвижном состоянии в тихой комнате, и ничего не говорил. И это Очако не устраивало абсолютно. — Кацуки? — её тихий голос пронёсся по ушным перепонкам слишком тихо, но даже так парень мог понять кому он пренадлежал.       Его алые глаза машинально поднялись, а густые светлые брови свелись к переносице. Нахмуренный взгляд Бакуго ничего хорошего не предвещал. Но Урараку это не волновало, как и то, что, находясь здесь, она могла нарушить десятки школьных правил. Но это отошло на второй план ещё в академии. Вообще по барабану. Плевать. — Какого хуя, Очако? Что ты тут забыла? — озлобленно произнёс он, обратившись в пол-оборота к девушке. Даже сейчас было видно, как пульсировали вены на его руках, становясь при этом ещё синее. Очако плевать, что ей скажет Бакуго: главное, чтобы он был в порядке. Остальное пусть идет к чёрту. — Ты уехал без предупреждения, даже сообщения не отправил. Я волновалась.       У Кацуки есть причины так поступать, но нужного оправдания для себя он так и не находил. Ему вообще не хотелось отмазываться перед ней, так же как и продолжать молчать о чем-то важном для него самого. Но это же, Кацуки, блять, Бакуго. Он всегда так поступал. — Если не написал, значит были причины, — кажется, его голосовые связки оборвутся совсем скоро. Кажется, Бакуго в бешенстве. — Я не просил тебя приезжать. Проваливай. — Да ни черта подобного. Я не уйду, пока мы не поговорим, — сказала Очако с привычным для неё тоном спокойствия, смешанного с упрямством, когда она спорила. — Просто не веди себя как ребенок и принимай мою помощь молча. — Ты ходячая катастрофа, Очако.       Кацуки прав. Очако — ходячая катастрофа. Наводнение из мыслей и пожар в его голове, который потушить сможет лишь она сама. Очако не проблема, но точно безумство, шизофрения, депрессия, апатия — всё вместе. Он болен, но до сих пор не признал эту простую реальность. Он повержен.

***

— Можешь остаться у нас на выходные, Урарака-сан, — сказал вежливо Масару и протянул девушке сухую одежду. — Спасибо. Надеюсь, не причиню вам лишних неудобств. — Никаких проблем. Мы всегда тебе рады, — бодро сказала Мицуки, обняв через плечо сына.       Блондин молчал. Глаза были опущены в пол, и он до необычайности был спокоен и даже не переговаривался с матерью. Девушка лишь прожигала дырку своими почти чёрными глазами в сторону Бакуго. — Я постелила тебе в гостевой, она как раз рядом с комнатой Кацуки.       Бакуго молниями кидал взгляды на Очако. Было видно, как он с силой сжимал кулаки, как вены выступили на шее и руках синеватыми дорожками, как днём на кухне, после того, как родители ушли в свою спальню. — Будешь продолжать бегать от меня даже сейчас? — она горько усмехнулась и сцепила запястья в узел. — Ты реально ведёшь себя как ребенок, Кацуки.       Бакуго лишь сильнее свёл густую линию бровей, и взгляд стал ещё более хмурым. Очако не лучше: карие глаза сузились и тонкая граница губ сжалась. У них терпения на поведение друг друга нет от слова совсем, и это бесило обоих, потому что они реально идиоты.       Кацуки самый капризный ребёнок, который только мог существовать на этой планете. Он обернулся на слова Урараки и быстрыми шагами ушёл на второй этаж.       Очако очень зла на этого придурка: у неё сил просто не хватает на него. Она на рефлексах помчалась за Бакуго. Она в диком бешенстве. — Да постой ты! — воздуха в легких становилось всё меньше и меньше. — Просто скажи, что тебя беспокоит и всё! Тебе не будет легче, если ты будешь просто молчать!       Парень остановился прямо напротив своей двери, и рука сжала дверную ручку. Напряжение — то, что с Кацуки Бакуго всегда. — Так же, если я заговорю с тобой снова. Мне не станет легче ни при каких вариантах событий. Спокойной ночи.       Дверной проём опустел, и деревяшка со стуком захлопнулась. У Очако просто-напросто стремление на нуле. Что бы она не делала, что бы не предпринимала, что бы не пыталась совершить — всё крахом. Помогать ему бесполезно: ты лишь будешь до бесконечности долго трепать себе нервы, потому что Кацуки Бакуго — ходячая катастрофа для Урараки. Нужно перестать стараться, вот и всё. — Какой же ты всё-таки упрямый, — она присела около двери и облокотилась на кремового цвета стенку. — Но если ты и правда считаешь, что я не могу тебе помочь, то прости. Я не смогла стать для тебя тем человеком, который бы смог спасти тебя. Извини.       На лице опять появилась эта грустная улыбка. Она чувствовала вину за то, чего не умела делать совершенно: быть для Бакуго той, кому он мог бы довериться. У неё слезы вперемешку с злостью на саму себя, а не на Кацуки. — Тебе бы для начала самой спастись, — послышался за дверью чужой голос, — а потом уже других. Хуёвый из тебя герой, Очако, раз не понимаешь такой простой истины. — А ты, я так посмотрю, людей насквозь видишь, — усмехнулась девушка и прикрыла глаза. — Прям-таки всё и про всех знаешь. — Возможно.       Урарака, скорее всего, просто слабачка, потому что Бакуго действительно мог прочитать её как раскрытую книгу вне зависимости от того, хотела она того или нет. Её защита слишком хрупкая, слишком хлипкая. Очако сама точно такая же, и во всём она винила только себя. — Знаешь, я всегда думала, что в жизни каждого человека обязательно должен быть ориентир, — она ухом прислонилась к двери, пытаясь хотя бы чуть-чуть приблизиться к Бакуго, — тот ориентир, который направляет тебя и указывает верный путь к желаемому, к мечте. Ты стал им для меня, Кацуки. Ты был и будешь моим ориентиром.       У него в горле комом встали слова, недосказанные фразы, обрывки его собственных выражений. Он мог потерять всё то, что осталось, потому что первой половины уже нет. И, отчасти, это его вина. — В детстве у меня был друг, — тихо произнёс парень, прижавшись лицом к рукам, лежавшим на коленях. — Мы с ним не очень ладили, и это, скорее, моя вина. Я его вечно отталкивал, не слушал, и когда я понял, что потерял этого человека, то почувствовал себя виноватым в его исчезновении. Почувствовал, что теперь бесполезный я, а не он. И от этого мне становится больно.       Кацуки ощущал потерю самоконтроля на грани отчаянья. Эта призрачная иллюзия того, что он не один, что рядом есть кто-то, кто мог бы его вытащить, становилась всё более прозрачной, и это пугало ещё больше. — Иногда я думаю, что тебя нет, что ты моя придуманная иллюзия, которая помогает мне справится с одиночеством. — Я существую, Кацуки, — прервала его Очако и прикоснулась еле теплыми ладонями к холодной деревянной поверхности. — Ты не одинок. Я реальная, и я здесь, Киришима и ты, все остальные, они тоже реальные.       Бакуго поднял пепельную макушку и прислонился затылком к двери. Он реальный, Урарака реальная, и это не сон. Всё взаправду, всё настоящее. — Очако, — голос дрожал, а по щекам самопроизвольно потекли слёзы, — извини, что не могу помочь тебе.       Урарака замерла с открытыми глазами и посмотрела в пол, прожигая в нем дырку. Меньше всего ей хотелось быть балластом для блондина, быть обузой и просто той, кому только и нужно что помогать. Урарака не хотела быть слабой, не хотела быть плохим героем в его глазах. Урарака хотела бы, чтобы Кацуки мог её поддержать и сказать, что она всё сможет. Но слушать извинения о том, что он не смог ей в очередной раз помочь, Урарака не хотела и слушать не собиралась. — Я не хочу, чтобы ты постоянно помогал мне. Такое ощущение создаётся, будто я не полноценная и мне чего-то не хватает для собственной защиты.       Кацуки тихо рассмеялся, потому что Очако несмышлёная идиотка с детским лицом. — Ты такая глупая, — быстро ответил Бакуго девушке, и звук раздался глухим эхом по комнате. — Ой, а сам-то, — она снова опустила взгляд в пол. — Я просто хочу быть сильной. — Где ты увидела слабую? — Да везде.       Он может хоть целую вечность говорить ей о том, что она далеко не хрупкая фиалка с поля, но кто его послушает? Очако вредная и сама тот еще ребёнок, который взрослым категорически верить отказывается. Это забавно, потому что Кацуки сам такой же. — По-моему, капризный ребёнок тут только ты, — хрипло ответил он и сложил руки в один кулак. — Мы разговариваем всего-навсего минут пятнадцать, откуда такие выводы? — Это наблюдения не пятнадцати минут, а пятнадцати лет. Я слишком хорошо тебя знаю.       Очако действительно глупая. И почему-то единственный, кто принимал этот факт был только Бакуго. И это было привычным для них обоих.       Кацуки Бакуго сломан, Кацуки Бакуго разбит. Механизм уже давно шёл неправильным ходом, а стекло под ногами неприятно трещало. Можно бесконечно долго говорить о том, что это нормально, но единственным нормально, которое есть в этом абсолютно неверном механизме, являлась Урарака Очако. Даже сам Кацуки Бакуго был хреновым сбоем в системе, корявым утверждением, которое сотрут при первой же возможности. Он грёбанный неопределённый вирус в работе, который только и делал, что мешал. Он ненужный корень в квадратном уравнении, лишняя буква в тексте. Он в избытке, но до сих пор не найден. Он будет пылиться на старой железной полке ещё долго, потому что его всё ещё нужно отнести в ремонт. Он как забытая игрушка, которую жалко выкидывать.       Кацуки избитый, все его моральные принципы и поступки точно такие же.       Кацуки искалечен уже этой ёбаной реальностью, потому что жизненный запас энергии на исходе. Хочется сдохнуть, потому что неопределённость заебала. Возможно, он перегибал палку. Но сорок третья сигарета во рту лишь за последнюю неделю говорила об обратном. Нужно отпустить это дерьмо, и, наконец, стать тем, кому не нужно запираться у себя в комнате из-за потери надежды, заглушая боль никотиновым дымом.       Нужно перестать лицемерить и найти настоящее. Нужно перестать быть бумажным. Нужно послать нахуй эти пиздострадания, потому что ему жалеть себя больше не хотелось абсолютно.       Можно ведь до бесконечности долго говорить о том, что он уёбок, но не знать его настоящего. Это блядски тупо.       Сорок третья сигарета — последняя, обещал себе парень в сорок третий раз, стоя у окна.       Тебе восемнадцать, Кацуки, а ты всё ещё бесполезный.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.