Призраки времени

Да-да, вот сейчас он расслабится, пойдёт кататься на жопе по лакированным перилам, возлежать в шикарной чугунной ванне с оригинальным томиком Ницше, покуривая сигарету через мундштук, а потом устроится у камина в шёлковом халате и будет корчить рожи братцам с картины. Ага. А потом откуда-нибудь из портьеры выскочит съёмочная группа и заснимет, как он будет перепуганно барахтаться в ебучем шёлке на голое тело и всё это окажется самым большим наебаловом в жизни Гэвина Рида. Даже круче, чем вышло с Сантой в семь лет. После тридцати шести лет разочарований и упорной работы, крови, пота и слёз было трудно поверить, что по щелчку пальца он вдруг стал принцем — с собственной усадьбой и аристократическими корнями. Золушка, блять. В любом случае, задерживаться здесь он был не намерен — он человек подневольный, завтра на работу, и если уехать сейчас — дома он будет даже до полуночи… Но Гэвин не смог отказать себе в удовольствии сделать несколько фотографий — фарфоровые статуэтки были миленькими, картины достаточно профессиональными, кровати с балдахинами просто королевскими, коллекция книг — внушительной, а уж такие искусные металлические узоры на каминной решётке Рид вообще видел впервые. Не то чтобы он повидал много старых каменных каминов за всю жизнь. Перефоткав всё, что мало-мальски вызывало интерес, Гэвин не смог отказать себе и в том, чтобы примоститься в кресле у камина — пусть огня в нём не было, но менее выёбистым этот поступок не стал. Он откинулся на спинку, руки положив на подлокотник — а ноги, недолго думая, закинул на невысокий кофейный столик. Достал из кармана кожанки пачку сигарет, вытряхнул одну — никто же не запрещал ему курить здесь? Щёлкнул зажигалкой, подкурив, и пододвинул ближе к себе молочно-белую фарфоровую вазочку, снаружи расписанную нежно-голубыми васильками. Она тут то ли для красоты, то ли для конфет стояла — но сейчас была пустой, и, конечно, пепельницей не являлась. Гэвин снова откинулся в кресло, затянувшись, и выдохнул дым в потолок. Застыл, нахмурившись. То ли из-за дыма, то ли из-за освещения садящегося солнца так казалось — но на картине больше не было птицы. Рид нервно докурил, не отводя глаз от того места, где она должна была быть. Не было даже блика маленького круглого глаза, который он вначале принял за пуговицу. Затушив сигарету в вазочке, Гэвин поднялся и подошёл ближе, всматриваясь в полотно — никакого намёка на птицу там не было. Он сфоткал картину на телефон несколько раз, схватил со столика папку, ключи и выскочил на улицу, не оглядываясь. Запер дом — ключ от входной двери нашёлся среди других не сразу — и уехал домой. В свою родную квартиру, без всяких сюрпризов и непонятных тайн. Доехал нормально — но по пути не стал тормозить, чтобы поесть. Уже дома разогрел в микроволновке тако, налил большую кружку кофе и зарылся в документы. Все бумажки были нотариально заверены: с печатями, подписями и прочим официальным говном. Был подробный план дома — отдельно для каждого этажа, подвала и чердака — который Гэвин вначале и принял за третий этаж. Так же были записи о реставрационных работах, пометки о новой проводке и системе труб для подачи воды. Был список книг, мебели и предметов искусства, с пометкой «неполный». Зато список вин — с годами изготовления и виноградниками насчитывал более 370 бутылок, и примерная стоимость дома вместе с барахлом в голове Гэвина резко возросла. Это реально был небольшой замок — учитывая, что земля приусадебной территории пролегала аж до самого моста. Всё стало… чуть более официально и правдиво, с этими бумагами, и выглядело чуть меньшим наебаловом, но Рид всё равно чуял неладное. Какой-то подвох. Письма Камски среди документов не оказалось — должно быть, Гэвин проворонил его, когда выбегал из усадьбы, чуть не обмочив штаны. Он усмехнулся сам себе — ну что за еблан. Даже непонятно, чего там было такого жуткого — ну дом, ну старый, ну куча картин. Работа в полиции научила его простой вещи: бояться нужно было живых. Не всяких там привидений, упырей и инопланетян, а реальных людей. Он всякое видел — и маньяков, и жестокие убийства, и расчленёнку — а тут даже ничего ужасного не было. Рид дожевал тако, стараясь не заляпать документы соусом, вытер пальцы и достал телефон — но даже с увеличением масштаба и яркости никаких птиц на картине не было. Не могло же его так глюкануть — ведь секретарша Камски, Хлоя — тоже видела её и даже сказала… В окно постучались. Два раза. В окно на шестом этаже. Гэвин поднял голову и чуть не заорал от неожиданности — по ту сторону стекла, цепляясь здоровенными когтями за раму, сидела птица. Та самая ебучая чёрная птица с голубым отливом на перьях — и когда она моргнула, оказалось что веко у неё тоже голубое. — Пошла нахуй, — Громко зашипел он и потряс папкой в руке, вытянув её в сторону окна, пытаясь согнать птицу. Птица вертела башкой, без страха и с любопытством рассматривая человека — и явно думая, что он долбоёб. Это Гэвина разозлило, он вскочил с места — чуть не опрокинув кружку с кофе — и кинулся к окну, для устрашения пернатых выблядков потрясая папкой в руках ещё яростнее. Птица оказалась умной — не стала ждать пиздюлей. Вспорхнула и улетела в неизвестном направлении, Гэвин даже до окна дойти не успел. Наверное, надо было отдохнуть. Не на диване с баночкой пива — глобально отдохнуть, в отпуске, заодно и разобраться с ебучим домом. Фаулер даже дал добро — не без предварительных сорока минут ёбли Гэвиновых мозгов, конечно. — Внеочередной, ещё и на месяц? За свой счёт. — Да ты чё, Джеффри, я три года в отпуске не был! Будь человеком! — Я тебе не Джеффри, — Отбрил Фаулер, глядя исподлобья. В общем, выполоскал Рида как мог и выставил за дверь — с подписанным приказом об оплачиваемом отпуске на тридцать календарных дней. К четырём часам дня среды Гэвин Рид был на крыльце усадьбы, принадлежащей ему, и ни одна живая душа, кроме него самого, мистера Э. Камски и его секретарши Хлои не знала, где его искать в случае непредвиденных обстоятельств. С отцом по поводу внезапных родственников поговорить возможности не было — от контузии на службе и алкоголя в старости его мозги почти совсем спеклись, прямо как у тётушки Съюзан — он имя родного сына забывал, не то что вспомнить каких-то дальних предков или внучатых племянников через три колена. Гэвин потоптался на крыльце, покурил, собрал яйца и мужество в кулак. Выкурил ещё одну и наконец зашёл в дом и включил верхний свет. Канделябры, переделанные под люстры с современными лампочками, зажглись сразу же. На улице было пасмурно — дождя ещё не было, но небо было серым и тяжёлым, а свет в доме, отражаясь от тёмных поверхностей паркета и столешниц, был тёпло-медовым и даже приятным. Связку тяжёлых ключей Гэвин сунул в карман куртки, папку с документами оставил на одном из столиков у лестницы и пошёл искать письмо. Оно нашлось на журнальном столике в каминной — рядом с вазочкой с его окурком. Рид вытаращился на картину, застыв с письмом в руке. Птица чинно восседала около запястья одного из братьев, и все трое с картины таращились на Гэвина в ответ. Он проморгался и полез за телефоном — и на фотке картины птица тоже была. Её не было там в воскресенье — но вот она, и там и тут — и, наверное, раз уж Рид взял отпуск, ему стоило ехать не сюда, а к окулисту или психотерапевту. Во входную дверь мощно постучали — Рид чуть из штанов не выпрыгнул, перепугавшись до усрачки — дёрнулся всем телом, резко присаживаясь на корточки, пытаясь спрятаться от возможной опасности — и по привычке выхватил табельное. Молча обозвал себя придурком и пошёл открывать — но пистолет решил не убирать в кобуру. Мало ли, кто припёрся — на много миль никаких домов, ни души вокруг. Гэвин снял предохранитель и приоткрыл дверь, выглянув за неё половиной лица. На крыльце стоял мужик — высокий, с пузцом, сединой и здоровенными лапищами, сложенными на груди. — Ты кто? — Уточнил Гэвин, не высовываясь из-за двери.