Призраки времени

Он бы даже потянулся за стволом — да только сглупил и оставил его в машине, вместе с кобурой и кожанкой, когда пошёл за продуктами. Не поворачиваясь к комнате спиной, он без лишних движений и стараясь не издавать никаких звуков нащупал ручку кухонного ящика, тихонько выдвинул его, прислушиваясь к тишине в доме и вытащил нож — первый попавшийся, средней длины. Не могла блять книга сама уползти, не могла! Если бы упала, лежала бы на полу — но её там не было, нигде в поле зрения. Значит, её кто-то унёс. Значит в доме кто-то был. В доме было тихо и спокойно, но Гэвин стоял с ножом на изготовке, напряжённый, тихий и готовый броситься в атаку на любой звук или движение. От ощущения опасности и адреналина подмышки и ладони начали потеть. Гэвин поудобнее перехватил нож и намотал полотенце на вторую руку, тихо и осторожно обошёл кухню по кругу, почти прижимаясь спиной к стенам и пригибаясь под окнами. Выглянул в столовую — она тоже казалась пустой, и Рид подождал немного у двери, чтобы послушать окружающую тишину — вдруг неизвестный издаст шум — и привыкнуть к отсутствию света в следующей комнате. Затем он обошёл все комнаты, заглядывая под кровати, за мебель и отодвигая плотные шторы. Вышел в коридор к лестнице. Везде было пусто и тихо — иногда только слегка поскрипывали половицы под его ногами. Нервное напряжение перерастало в злость — его просто дурили, очень жирно троллили, и мысль о наёбке и скрытых камерах снова взяла верх. Гэвин сжал челюсти, опустил руку с ножом и постоял ещё немного в тишине. Потом психанул, выскочил на улицу, к машине — забрал пистолет и куртку, забежал обратно и закрыл дверь на ключ изнутри. Повернулся к двери спиной — к лестнице лицом — поднял табельное вверх и пригрозил во весь голос: — Если вы, уёбки, думаете, что это смешно, то мне блять нихера не весело. Если кто-то снова выкинет подобный фокус или вздумает меня напугать, я буду палить без предупреждения на любой звук! Естественно, ему никто не ответил. Рид мог бы просто уехать домой и не забивать голову всей этой чушью — но всем происходящим его как будто взяли на слабо. Струсишь или останешься? Гэвин трусом не был. Может в чём-то он был мелочным, где-то слишком эгоистичным, агрессивным и в чём-то даже глупым, но трусом он не был никогда. Теперь остаться здесь назло было делом даже самоуважения. Он постоял в тишине, как придурок зыркая по углам — и решил, что на сегодня с него хватит. Вернулся в кухню, швырнул нож в ящик, с грохотом закрыл его и бросил скомканное полотенце у раковины. Кофта неприятно липла подмышками и к спине, и Рид зашёл в первую же попавшуюся на пути ванную. Захлопнул дверь, положил пистолет на умывальник и отлил — задумавшись о камерах. Если развод был масштабный, со съёмкой, то камеры могли быть установлены и тут — что, конечно, нарушало его человеческое право уединения на законодательном уровне. Он фыркнул, застегнул ширинку и ополоснул руки. Помыться никакая камера ему не помешает — стесняться ему особо нечего, пусть пялятся в своё удовольствие. Извраты ебучие. Гэвин открыл кран у ванны, чтобы набрать её — в нём загудело, булькнуло, зашипело и тут же успокоилось — вода побежала чистая и сразу горячая. Рид настроил температуру и заткнул слив пробкой с тонкой посеребрённой цепочкой. В шкафу у стены обнаружились полотенца — чистые и пахнущие какими-то цветами. Кроме них был ещё деревянный гребень и мешочек с сухой измельчённой лавандой. Гэвин выбрал себе полотенце, повесив его на крючок, расстегнул ремень и подумал об ещё одной баночке пива — прямо из холодильника, контрастом к горячей воде. Зашёл за ней в кухню, хотел взять какое-нибудь блюдце на роль пепельницы — и вспомнил о вазочке в комнате с камином, которую он уже испортил пеплом. Пришлось тащиться и за ней, потому что за всё время нахождения здесь на глаза не попалось ни одной пепельницы — или любой другой посуды, напоминающей её. Он мог бы забить, но таким тотальным свинством не страдал никогда, тем более что посуда здесь была фарфоровая, красивая, наверняка дорогущая и её было жалко портить таким низменным образом. Включив в каминной верхний свет и открыв банку в руках, Гэвин притормозил и нахмурился, глядя под ноги. Рядом с его правым ботинком на ковре лежал тёмно-оранжевый окурок. Рид наклонился и поднял его двумя пальцами — сигарета была той же марки, которые курил он. На ковре остался жжёный след и немного пепла, будто сигарету бросили на пол, не затушив. Гэвин проверил вазочку — его одинокий дневной окурок лежал там. Это было уже совсем не смешно — какой-то уёбок расхаживал тут, воровал книги из-под носа, курил и чуть не спалил дом, бросив горящий окурок на ковёр. Рид вернулся на кухню и упаковал найденную улику в целлофан — шансы, что он найдёт чьи-то потожировые следы были крайне малы, но просто выбросить находку не позволила детективная чуйка и рабочие привычки. Он вернулся в ванну, заполненную почти на половину и исходящую лёгким паром, поставил всё своё добро на низенькую табуретку и пододвинул её поближе — в зону досягаемости. Разделся, повесив одежду на крючок к полотенцу, а носки бросил прямо на пол — всё равно стирать. Пистолет тоже унёс поближе, положил рядом с вазочкой-пепельницей рукоятью к себе и залез в воду, шипя и сопя от разницы температур. Уровень воды тут же поднялся, доходя до груди, но до края ванны было ещё прилично — Рид положил голову на бортик, руки сложил на животе и прикрыл глаза, расслабляясь. Минут через десять стало по-хорошему жарко, виски и лоб покрылись мелкой испариной. Гэвин закрыл кран, умыл лицо, зачесав волосы мокрыми ладонями назад, опёрся локтями о бортики ванны и отхлебнул пива. Стало очень тихо. Вода из крана не капала, как в его квартире, за стеной не бубнели соседи, никто с улицы не орал и не лаял. Для привыкшего к городскому шуму эта тишина была странной — Гэвин слышал только собственное тихое сопение. Обычно на фоне всегда работал телик, на улице гудело и жужжало у соседей. Когда кошара был жив, приходил к Гэвину в ванную, заглядывал за бортик, трогал лапами воду и жалобно мявчил, боясь что хозяин утонет и кормить-любить его пушистую жопу будет некому. До безымянного кошака с улицы была псина — с характером и лёгкой ебанцой, но в ванну она не лезла, потому что панически боялась любой воды, и кроме как к поилке ни к чему такому не подходила. Были и плюсы — она никогда не лезла в лужи. Рид звал её Бастиндой.* Даже когда собаки и коты перевелись, настолько тихо никогда не было, и Рид не стал признаваться себе, что ему некомфотно и даже напряжно — обрубил мысль на корню и включил на телефоне музыку, стараясь не сильно заливать экран водой с пальцев. Из динамика на средней громкости гитарными рифами звучал бодрый рок-н-ролл или что-то такое, пиво было холодным, Гэвин зажёг сигарету, затянулся и сжал челюсти, злобно уставившись на зеркало и выдыхая дым через нос, как разъярённый дракон. Зеркало было чуть поодаль, не напротив ванны — но Риду всё равно было хорошо видно чуть потёкшую надпись на запотевшей поверхности. «Пожалуйста, уходите». Зайти в ванну никто не мог - дверь была заперта, но надпись выглядела свежей. Не так, как если бы она была тут до того, как зеркало запотело. Значит фокус заключался в тонких нагревательных элементах за стеклом - или в какой-нибудь химической реакции, которая проявляла буквы при появлении плёнки конденсата. Гэвин затянулся сигаретой и вслух, перебивая громкость музыки, ответил: - Щас же. Бегу и теряю тапки. И хлебнул ещё пива. Ко второй песне он уже забыл о послании и о том, что в комнате могут быть камеры - вполголоса подпевал, жмурясь, качал головой в такт музыке, подёргивал плечами и отбивал ступнями ритм по краю ванны.