"Laguna solare"

Он привёз её, чёртов сноб, мнящий себя крутым мафиози. Грёбаный дон Корлеоне. Извращенец, мать его. Лощёное, моложавое, упивающееся властью лицо сочится презрением. Он, не глядя, как вещь, вынимает её из свадебного лимузина, зная, что она не посмеет ослушаться. Он привёз её в нашу лагуну, где мы втроём провели так много времени на раскалённом песке, наслаждаясь друг другом. Наслаждаясь свободой и единением. Морем и ветром, волнами прибоя и жарким солнцем Сицилии. Любовью и дружбой. Привёз, наплевав на её чувства, на разбитое вдребезги, разлетевшееся миллиардом острейших осколков нежное сердце. Привёз для себя, не для неё, не понимая, что этим добьёт её окончательно. Ну как же - у шоу, где он режиссёр и ведущий, должны быть не только статисты, по совместительству смертники. Должны быть и зрители, а иначе кто проникнется и впечатлится полётом его извращенной фантазии. Подручный и пятеро капо не в счёт. Для них это просто работа. Бедная девочка видит нас и кричит с отчаянной мукой. Падает на затянутые в кружево подвенечного платья колени, повинуясь отцовской руке, небрежно, но с силой толкнувшей её в песок. Алекс продолжает своё занятие. Длинные волосы липнут ко лбу. Лезут в лицо. Он копает себе могилу так же изящно, как делает всё в этой жизни - изящно и будто бы высокомерно, словно он делает одолжение этим людям, наставившим на него оружие. Меня это качество поначалу бесило. Нет, не изящество. Это притягивало и заставляло следить за ним взглядом. Высокомерие. Он показался мне вначале жутко надменным. Изящный, изысканный и манерный британец, родом из Шеффилда. Слишком нежный для парня, за что с закономерной периодичностью и попадал в неприятности. Драться он не умел совершенно. Но это ему не мешало так забористо и многослойно-язвительно отвечать на любые намёки или прямые наезды, что оппоненты зверели мгновенно и, не имея возможности ответить словесно, пытались его умертвить. Так мы, собственно, и познакомились. Я его видел на лекциях в Hilbre High School Humanities College. Статус академии колледжа позволял мне через четыре года получить степень магистра в области права, и мой старик с радостью сбагрил меня из Ливерпуля в Западный Кирби, на полуостров Виррал. Кампус колледжа был впечатляющим - библиотека, спортзалы, два бассейна, столовая, мини-парк, стадион для игры в регби, ну и, конечно же, общежитие. Дом греха и порока, любовных утех и измен... Я бы рухнул туда, разбежавшись, чтобы прыжок вышел прямо олимпийским, но у меня была моя девочка. Моя сладкая смуглокожая итальянка. Алисия. Ангел мой. Мы знакомы с самого детства. Лет с пяти. Я вот точно не помню... Помню только жаркое солнце и заливистый смех смелой девчушки, что сбивал с меня спесь, заставляя завидовать той отчаянной храбрости и неожиданной силе, позволявшей ей быть одним целым с волнами прибоя. Я не смог так бесстрашно и так органично почувствовать море, стать его частью, принять эту стихию. Дева Мария, как я завидовал Алисии в детстве, и как я её уважал! Мы виделись несколько раз за лето и осень, приезжая на побережье и проводя в нашем доме по паре недель. Мой старик, бывший армейский полковник ВМФ, был вынужден бросить карьеру после матушкиной скоротечной кончины. Мне было года три, когда это случилось, и ма я не помню совсем. Отцу было слегка за сорок. Поздний брак. Поздний ребёнок. Но старик не сломался, не запил и не пропал. Подтянул нужные связи и через несколько лет стал судьёй Адмиралтейского суда по спорам морского права в отделении королевской скамьи Её Величества Высокого суда правосудия Англии. Не могу сказать, что мы часто виделись. Даже в те чудесные дни на Сицилии старик предпочитал общество мистера Альберта Гравино, а я - общество его дочери. Мы удирали с ней от охраны на раз. И поначалу нам попадало. Обоим. Но вскоре на нас махнули рукой. – Алисия плавает, как дельфин, - успокаивающий баритон с ноткой каталонского диалекта в акценте плавно разносится по огромной, полной света и воздуха гостиной виллы "Laguna solare". Мы, толкая друг друга и зажимая рты, чтоб, не дай господь, не прыснуть со смеху, подслушиваем, лёжа бок о бок на гладком, странно пахнущем, безумно красивом паркете с бледно-золотистыми узкими полосами в тёмно-коричневом, доходящим до чёрного цвете. «Зебрано». Лет через двенадцать я случайно узнал название этого редкого дерева, и то потому, что увидел похожие полосы на корпусе гитары Алекса... Я не сказал? У Алекса Тёрнера есть своя группа. Была до сегодняшнего дня… Но об этом позже. Если успею. Морские приливы приходят с завиднейшей регулярностью. Придут и сегодня. Так о чём я? Ах да. Наша детская дружба с Алисией неотвратимо и плавно росла вместе с нами, делая шаг за шагом от наивной привязанности к большему. К единению душ. Мы никогда не ругались. Нам нечего было делить. Наши отцы потакали и вроде бы даже подталкивали нас друг к другу. Синьора Гравино всегда очаровательно, благосклонно и многозначительно мне улыбалась. Что благосклонно, я понял сразу. Что многозначительно – много позднее. В Ливерпуле я становился другим. Ха! Вы бывали у нас? Если нет, то вы не поймёте. Если да, то вы точно знаете, как это. Карти и Эдди, Элвис и Малыш Оливер Ли, Зверь Гоодден и Робби Райан, Джимми Хагес и Энтони Бойл, Гет МакКенна и Холидэй Гранджер, Ники Бэл, Лиам, Харди, Эллиот Хигс, Джо Эдвардс и Тони Баррен. Моя ливерпульская жизнь. Наша «стая». Мои друзья. Мой старик отчего-то (и слава Деве Марии) не отправил меня в частную школу. Может, просто забыл, что я существую, но это было подарком судьбы. Чувствовать себя бесконтрольным. Парни частенько меня унимали. Я зверел, вышибая мозги дебильным фанатам «Эвертон» и «Манчестер Юнайтед», вопя наш девиз – «Мы несём БОЛЬ». Это воняло безумием, но вставляло конкретно. Ну а шлюхи? Помню, я поставил на Малыша Оливера последние деньги – пять фунтов на то, что он кончит от ласк Жирной Молли, даже не вставив ей, и выиграл, обезумев от хохота, раздирающего живот. Мы поймали их у кабака. Подкрались, как гиены, и так же ржали, ехидно, со всхлипом, лупя его по затылку. ****** Милая фея Алисия таяла, как мечта, в облачке дыма выдыхаемой травки, растворяясь в небытие на ближайшие две трети года. Я не то чтобы забывал, я как будто делил свою жизнь на ДО и ПОСЛЕ. Но однажды всё изменилось. Мой старик, очевидно, использовав все свои связи, вытаскивая неразумного сына из полицейских участков мной обожаемого и родного города, вдруг («вдруг» - так мне казалось тогда) возжелал видеть меня бакалавром. Меня? Да я из кабаков в семнадцать не вылезал, и тут на тебе - академия! Но с отцом не поспоришь. Долгоиграющую идею папаши я понял в ливерпульском международном аэропорту имени Джона Леннона, куда я приехал встречать синьориту Гравино. Мы не виделись год. И она изменилась. Я восхитился. Дева Мария! Она была словно душа. Душа праведного человека. Юная леди в светлом маленьком платье шла мне навстречу, растерянно кидая взгляд по сторонам в надежде найти ответный, только ей принадлежащий, единственный в этой толпе... Я погиб. Сразу и безвозвратно. Я не был влюблён до той встречи, скорее, я был к ней привязан, а тут вдруг сразу почувствовал - это судьба. Тот же колледж и та же направленность. Меня в тот момент это не удивило. Обрадовало, скорее. Придало сил. Мы будем вместе. Я тогда и не ожидал даже, насколько. "Синьор Помидор" мистер Альберт Гравино снял ей домишко в Ньютоне на Спрингфилд-авеню, недалеко от места нашего обучения, в паре минут езды на машине и в десяти пешком. Дом. Милый дом. Алисия, не моргнув даже глазом (ну очень очаровательным, чёрным как смоль, насквозь проедающим глазом - дочь мафиози, как никак, попробуй поспорь!), спросила, когда я готов перебраться, как будто всё было уже решено, и я, вдруг совсем растерявшись, брякнул ей: "Ну... сегодня." Так всё и началось. Мы стали парой официально. Любовниками мы были уже давно. Как иначе-то? Я был у неё первым, что с гордостью нормального мужественного самца не могу сказать о себе. У меня к тому времени был уже опыт - девушки, встреченные в нужном месте, ну и, конечно же, проститутки. Огромная вилла синьора Гравино как-то всё же не особо располагала к вдумчивым ласкам, но у нас была наша лагуна. Наше заветное место, надёжно спрятанное, как я думал, от чужих глаз прибрежными скалами. Там нам никто не мешал… И вот, только сойдя с самолёта, милая синьорита Гравино ровно взяла нежными пальцами хрупкой руки мои яйца в кулак и задержала их там, пока я не встретил придурка с гитарой. Пока я не встретил Алекса. ******* - Эй! С такой задницей тебе явно в гей-клуб! Ты ошибся адресом, терпила! Я пью свою пинту и совсем не пялюсь на возмутительно, откровенно и, мать твою, сексуально откляченный круглый, пошлым образом обозначившийся под чертовски дорогими брюками зад. Чувак пытается играть на бильярде. Ну, с одной стороны, я его понимаю - позы для игры стрёмные. Ну, по мне. А зад есть зад. Чего на него так реагировать? Парень, ни на йоту не меняя шикарной позы "мечта пидораса", оглядывается через плечо и произносит глумливо: - Вам видней. Я не стану спорить со специалистом в этой конкретной области. Тут он улыбается так заносчиво и обидно, что слова, прозвучавшие только что, становятся явным и совершеннейшим оскорблением. - Спорить с профи – себя не уважать. И оборачивается к игре, но остановить локомотив ссоры он не в состоянии. Чувак, что задал провокационный вопрос, начинает краснеть. От пунцового, жаром пышущего лица можно прикуривать. Компания обступивших его друзей ржёт, тыкая пальцами и роняя от хохота на пол пену, расплёскивая пиво из кружек. Униженный за мгновение парень делает пару быстрых шагов и со всей дури лупит всей пятернёй по упругому полупопию. Звук выходит таким звонким и смачным, что все замирают. Алекс (тогда я ещё не знал его имени) медленно и как-то тягуче-плавно выпрямляется и оборачивается. Со своим обидчиком они стоят теперь настоль близко, что почти упираются друг в друга носами. Тёрнер выгибает презрительно бровь и совершенно неожиданно, резко и как-то очень профессионально бьёт чувака лбом в переносицу и тут же в бок кулаком. Тот сгибается пополам, заливая свои ботинки и пол бара потоками алого цвета. Замершие от неожиданности дружки выходят из ступора. Алекса хватают чужие руки. Слышится треск разрываемой ткани. Его дёргают и трясут, но в баре не место для драки - вон и вышибала уже на подходе, - так что парня почти выволакивают на улицу. Я смотрю ему вслед и вдруг осознаю, что не могу это всё так оставить. Хоть я с ним и не знаком, но мы учимся вместе. Это неправильно - оставить его в такой ситуации. Одним глотком добив пиво, я устремляюсь за ними. Чёрт. На улице всё же начался дождь. Эти козлы даже не удосужились отволочь его хотя бы в проулок. А и действительно – нафига? Вокруг никого. Холодный осенний дождь и рано упавшие сумерки всех разогнали. Только четверо крепких парней, увлечённо пинающих скорченное в эмбрион тело в луже, оживляют пейзаж тёмных улиц. Я начинаю звереть. Ощущаю всем телом, как это накатывает на меня - чувство жажды яростной драки. «Мы несём БОЛЬ!!!» - взрывается мозг сладким воспоминанием и единением со стаей. «Мы несём БОЛЬ!!!» - и ближний ко мне имбецил получает по печени, а потом в морду. Я чувствую движение воздуха и вовремя отклоняюсь, пропуская проносящийся мимо виска кулак крайнего справа. Он получает своё. Ребром ладони по кадыку, ладонями по ушам, коленом по рёбрам. Нет, ребятки не знали толк в уличных драках, не имели опыта "стенка на стенку", когда в ход идут цепи, лезвия и кастеты. Когда самое главное - не пропустить тот удар, что собьёт тебя с ног, гарантированно отправляя в лучшем случае в реанимацию. Когда ты против всех. Когда ярость и жажда добить вытесняют разум, отключают его. Когда чувствуешь себя зверем, дорвавшимся до желаемой плоти. Это круче любого оргазма. Раз за разом вбивать кулаки в плотное и живое. Чувствовать, как под ударом ломаются кости, упиваясь запахом чужой крови и страха. Третьего я добивал ногами, когда сволочь, начавшая шоу, мчался, согнувшись, по улице в дождь. Манерный придурок в дорогих шмотках уже разогнулся и, сидя в бурой от крови воде, оглядывался в изумлении. Пнув неподвижное и уже давно не воющее тело, я осмотрелся и вытер мокрый от пота и от дождя лоб. На меня в упор смотрели глаза цвета расплавленного шоколада. – Ты прям Масутацу Ояма, - говорит он с восторгом. Я не знаю, кто такой этот Ояма, но чувствую гордость от этой явно же похвалы. Мне вдруг приятно. Так сильно, что грудь распирает. – Ты тоже неплохо ему (я киваю в сторону удирающего дебила) поначалу втащил. Но парень в луже лишь небрежно отмахивается: – Брат научил. Больше я ни черта не умею. Только это. Он меня натаскал. Сказал – хоть не стыдно будет перед смертью. И он неуверенно улыбается разбитыми в кровь губами. Я тяну ему, сидящему в луже, ладонь и, не думая, брякаю: - Майлз. Он хватает мою руку и сильно жмёт мокрыми пальцами: – Я знаю. Алекс. Спасибо, что мне помог. Никто не помогал мне раньше. И это долбаное признание вдруг ёкает тоненькой струйкой боли прямо в сердце. Я смущённо киваю и тяну его из этой лужи. Он встаёт и отряхивается, как кот, встрепенувшись дрожью от головы до пяток. Смотрит с явно видимой мукой на рубашку, лишившуюся пуговиц, и грязные брюки от «Hugo Boss». - Блять. Я думал, их хоть «Hugo Boss» вдохновит… Чем им "Hugo"-то не подходит. А? И он смотрит на меня чуть насмешливо, но я чую его волнение. Он ХОЧЕТ мне понравиться. И он нравится мне. – Эй, чувак, ты районом ошибся, - я тихо смеюсь, и он тоже смеётся. – Меня в таком виде в такси не посадят... - он вздрагивает и поспешно вдруг подбирается. - Ладно. Спасибо. Я буду должен, приятель. Мысль о том, что он уедет прямо сейчас, меня убивает. - Эй, ты! Не бзди. Всё в порядке. Чуешь? - я толкаю его в плечо, и он растерянно улыбается мне, так обезоруживающе, что я, если честно, краснею. ***** Моя милая смуглая сицилийка как-то быстро обросла тут подругами, с которыми зависает частенько на своих девичьих тусовках по интересам. Я не вникаю в суть этих сборищ. Мне плевать на рецепты лазаньи, распродажи шмотья модных брэндов и встреч с писателями любовных романов. Пусть развлекается. Главное - то, что происходит в нашей широкой постели. Жаркие стоны, объятья и тонкие пальцы на моей шее. Нежная кожа и хрупкое тело, что выгибается, бьётся в экстазе, крича моё имя. Вот что заводит меня и ради чего я живу. Я люблю её. Страстно. Но я не жлоб априори и не держу её в клетке. Вот и сегодня она упорхнула, пометив меня своим поцелуем уже убегая. – Буду, возможно, завтра, но к вечеру! - кричит она мне, хохоча переливчато-нежно. - А может, и послезавтра! Я к Линси в Энфилд. Звони! И она хлопает дверцей подержанного «Mini», что приобрела на свои личные деньги. Мои финансы изрядно подорваны купленным мной кольцом, бережно спрятанным до нужного времени. Алисия позвонила мне позже. Я узнал, что останусь в одиночестве на весь уик-энд. Друзьями я как-то не озаботился, «стая» меня не отпускала. Так что… - Пошли. Я тут рядом живу. В порядок себя приведешь, - говорю я ему, вдруг смущаясь. Словно бы я его уговариваю, а не делаю одолжение. Он смотрит, как будто не верит тому, что услышал. - А как же Алисия? Блять, он что, всё обо мне знает?! Я поражён и тупо смотрю на него. Алекс, видно, заметив моё состояние, продолжает слегка торопливо: – Эй, чувак, ты, надеюсь, в курсе, что твоя девушка весьма популярна на курсе? - и посмеивается, явно довольный такой тавтологией. – Алисия Гравино. Многие знают, что из себя представляет её отец... И тут я предельно ясно вдруг понимаю, почему я один, словно я прокажённый или больной СПИДом, будто отверженный... Выбор Алисии сделал меня неприкасаемым и одиноким. Я торможу, размышляя, а Тёрнер вдруг тянет руку, с надеждой глядя мне прямо в глаза. И я хватаю ладонью ладонь, словно это последний шанс не захлебнуться волной и не пойти, к чёрту, на дно. Придя домой, я сразу отправляю Тёрнера в душ, хотя сам вымок насквозь и чертовски замерз. Но ему это нужнее сейчас. Сдираю мокрые шмотки и переодеваюсь в сухое. Алексу приношу почему-то свои любимые джинсы и придирчиво выбираю лучшую майку. Стучу ему в дверь. – Одежда! - ору ему я, и он вдруг открывает дверь перед моим носом. Чёрт. Он красивый. Очень. Красивый не женственной красотой, а вполне себе мужественной. Бицепсы сильных рук перекатываются, влажно блестя. От ключицы тянется струйка воды, обегая сосок по ложбинке в середине широкой груди, сползая к пупку. Слава богу, бёдра он обернул полотенцем. Я застыл, как дебил, разглядывая его тело. Он молчит и как будто бы позволяет себя рассмотреть. Следит за мной взглядом будто бы поощрительно. Тут я вздрагиваю и пихаю в него кучей шмотья: – На. Держи, - и сбегаю в комнату, словно меня поймали на чём-то запретном. Я брожу по квартире, нервно его ожидая. Вот он выходит из ванной, как будто лениво. Эта нега и томность движений меня выворачивает. Хочется и врезать ему, и потрепать по башке. Сжать в кулак длинные волосы и встряхнуть. Заставить смотреть на себя. Заставить увидеть. Эти странные мысли и чувства пугают меня. Я гоню их, и мне становится легче. – Пива? - выдавливаю из себя. Но он только морщится, встряхивая волосами, разбрызгивая мелкие капли по комнате. – Может, виски? Чёрт. Я ловлю себя на желании ему угодить и поэтому бросаю фразу почти что злобно. А он улыбается мне открыто и ясно. – Да! Спасибо! Я так замёрз. Я лезу в бар. Алисия знает толк в элитных напитках. Пятнадцатилетний шотландский скотч булькает, распространяя цветочный запах, в зажатый в ладонях с сильными длинными пальцами низкий пузатый стакан. «Macallan, "Triple Cask Matured"» - не тот напиток, что стоит пить в шумной весёлой компании. «Макаллан» - для медитации перед камином. Ну, или молчания рядом с дорогим тебе человеком... – Знаешь? Ни один сомелье не определит возраст виски, - говорит Тёрнер задумчиво, поворачивая и грея в ладонях стакан. - Сорт – конечно. Но только не выдержку. Так что платить лишние деньги за возраст… Это глупо и расточительно. Алекс медленно, вкусно, маленькими глотками поглощает налитую на два пальца в стакан янтарно-светлую жидкость, и я вдруг ловлю себя на том, что зачарованно наблюдаю, как ходит его кадык. Он отставляет со стуком стакан. Я наливаю ещё. – Мааайлз, - то, как он произносит, растягивая гласные, моё имя, меня отчего-то вдруг будоражит. - Я привезу тебе вещи, как только смогу. Я смотрю на него не отрываясь. Нос, слава богу, не сломан, но под глазом наливается бланш, и конкретный. Губы разбиты. Щека явно вздулась. Ему не идёт быть избитым. Он выглядит странно. Гротескно. Противоречиво. Возвышенно и комично за раз. Он будто чувствует и трогает себя за лицо. – Чёрт. Мне выступать через неделю, а от рожи остался синяк... - он смотрит на пальцы тоскливо и вдумчиво. - Гадство. Опять. Я, как дурак, зачарованно слушаю. - Где тебе выступать? - В «The Dead Crafty Beer Company» двадцать седьмого. Придёшь? И этот взгляд, от которого стыдно. - С Алисией приходи, если захочет. Я внесу вас в список почётных гостей. Тут уже я улыбаюсь: – Почётных? Ты, часом ли, не опух? Но Тёрнер смотрит серьёзно: – Майлз, я неплохо пою и неплохо играю. Не нужно смеяться. Ты же не слышал. И я смущённо киваю. Я не слышал. Он сидит на диване и тянет скотч, вроде и не спеша никуда. Так домашне-уютно. И я вдруг понимаю, что мне хорошо. Хорошо рядом с этим непонятным полупедрилой. Мне комфортно рядом с другим человеком молчать. Алисия вечно болтала - так ненавязчиво, даже смешно, но мне нужно было всегда реагировать. А Алекс Тёрнер молчал обоюдно, как будто знал меня кучу лет. И молчал "заодно". Но вдруг он поднимается и идёт к двери. Смотрит с отчаянием и даже с болью на насквозь промокшие туфли и переводит свой взгляд на меня. - Ал! Оставь, - говорю я, не думая. - Оставайся, ночь уже. Брось. Пусть всё высохнет. Я знаю химчистку, ну, итальянскую - сделают всё в лучшем виде. Слышь? Где ты живёшь-то? - В Бромборо, - произносит мой незыблемый в данный момент визави и краснеет. Блять. Это странно. Я хмурюсь. – Это же чёрт знает где. Сколько ты добираешься? Часа полтора? - Час сорок пять на автобусе с пересадкой, если уж точно. Но там жильё подешевле, а на машину я не заработал пока, да и за учёбу надо платить. Знаешь ли, не у всех есть девушка из мафиозного клана. - Чё ты сказал?! Но Ал смотрит и улыбается мне так по-доброму, что я вмиг передумываю обижаться. Он явно шутит. Тёрнер похлопывает меня по предплечью. – Я не богат. Уж прости. И тянется к мокрой обуви. Словно решил, что я его выпру. Я хватаю его и толкаю, смеясь, на кухню. У меня появился друг. ДРУГ! ДРУЖИЩЕ! Он получает лёгкий тычок в бочину и валится на пол, хохоча, цепляя меня за одежду и утягивая за собой. Я валюсь следом. Он худой, и мои джинсы ему велики, а майка тем более - она задралась, оголив впалый живот и бока, на которых уже проступили тёмные синяки, и я пугаюсь, что сделал ему больно только что. Но он лежит, глядя вверх, и улыбается как-то щемяще счастливо. Мы лежим голова к голове и молчим. И мне здорово. Мне ахуеть. Это молчание на двоих зашибенно. Я никогда не молчал так многословно, как с ним. - Знаешь, Майлз... - произносит он как-то задумчиво медленно. - Я чертовски рад, что получил сегодня по роже... - и тут он делает вдруг движение, словно хочет меня обнять, но в последний момент передумывает. И этот его порыв заставляет сердце биться гораздо быстрее.