синими чернилами на тетрадных полях

Феликс чувствует себя таким виноватым. Таким благодарным. Настолько влюблённым. Феликс думает, что если бы удалось ещё разок просто подержать хёна за руку – он был бы счастлив. Если бы удалось объяснить хёну, что он не настолько глупый, просто он очень спешил, он очень хотел поскорее оказаться рядом. Если бы удалось ещё хотя бы один разочек, маленький разочек остаться с хёном наедине… Чанбина в школе очень ругали за разбитое лицо, и Феликс храбро сознался, что это всё – его вина. Что хён просто защищал его, дурака, от хулиганов. Что он очень, очень хороший! А отказывать Феликсу не умеет никто, поэтому Чанбина не отстраняют от занятий даже, сообщив, что он «должен быть благодарен своему адвокату». Феликсу от этих слов стыдно ещё сильнее, но он молчит, стоя рядом с хмурым хёном на выпускной церемонии Чан-хёна и Уджин-хёна. А потом наступает канун Дня святого Валентина, и это так глупо, но Феликс хочет подарить шоколадки хёну. Да, тот явно предпочитает горькое пиво сладостям, и совсем не склонен к романтике, а ещё, Феликс только раздражает его своими вечными глупостями, неправильной речью и слезами, но он всё равно хочет подарить. Хотя, наверное, после этого Чанбин отвернётся от него совсем, потому что ему, наверное, не нравятся мальчики. Феликсу нравятся. Очень нравятся мальчики, точнее – только один-единственный мальчик, хулиган, хам, грубиян и ворчун. Готовить шоколад дома – слишком опасно, потому что врун из Феликса совсем никакой, а мама обязательно устроит допрос с пристрастием. Рассказывать о своих чувствах Феликс не готов. Не маме, нет. Поэтому шоколад приходится купить, но хотя бы упаковку он делает сам, а потом пишет трогательное письмо на смешном листочке в виде мультяшной кошачьей головы. Он пишет долго и старательно, закусив кончик языка, сидя за последней партой в пустом кабинете, четырнадцатого числа, после уроков. Он пишет, сверяясь с тетрадками и словарём, пару раз просит совета у Джисона, отправляя ему сообщения. Потом он фотографирует весь текст, и просит маму-утку проверить ошибки, и тот пишет «всё верно» так, что даже через цифровой текст Феликс слышит «не надо, утёнок, он не оценит». От этого очень хочется плакать, но крошка Феликс держится, складывает письмо, в котором сорок восемь тысяч тонн его нежности, его благодарности, его огромной, непроходящей вины, держится, убирая письмо в коробку с шоколадом, держится, трогательно прижимаясь губами к крышке, на которой нарисован котёнок, и подписано «от Ликса». Феликс волнуется так, что у него подкашиваются ноги и звенит в ушах, потому что Чанбин получил сегодня очень много шоколада (девочки любят хулиганов), и, наверное, его глупый подарок будет не к месту. Феликс волнуется, но приходит к Чанбину домой, скребётся в гаражную дверь, бледный от зашкаливающего количества эмоций. Чанбин открывает дверь, и смотрит на съёжившегося котёнка, словно так и не решив, как: то ли хмуро, то ли насмешливо, то ли приветливо. - Чего пришёл? Сегодня никто не собирается… - Я… Хён, я… - Глупый ребёнок? - Да, - Феликс даже кивает, а потом проходит в убежище, безопасное и почти родное, потому что Чанбин манит его рукой, а потом закрывает дверь. - Что-то случилось? - М. Феликс кивает, ругая себя за трусость, у него пылают щёки (и веснушки на них видно ещё сильнее, так-то, для Чанбина это не очень легко) и руки не слушаются, но он даёт себе мысленного пинка, и протягивает коробку, опустив голову и зажмурив глаза. - Это тебе, Чанбин-хён. - А? Что это? - Это шоколад, - выпаливает измученный Феликс, и жмурится ещё сильнее. Чанбин немного молчит (мысленно он кричит во всё горло, а потом, мысленно же, обнимает малыша), а потом хмыкает. - Ты всё напутал. Обязательный шоколад дарят только тем, кто обделён этим счастьем от поклонниц. У меня с этим всё окей, так что… - Это не обязательный, - Феликс говорит это, но уже знает, что чуда не случится, и что для сказочного счастья нужно быть диснеевской принцессой, а это не про него. Поэтому он поднимает голову, смотрит прямо в лицо, и улыбается, красиво-красиво улыбается. – Это не обязательный шоколад, хён. Это с любовью. Возьми его, пожалуйста, я старался. Я написал тебе письмо, прочитай его, если не сложно. Феликс говорит без единой ошибки, и это, наверное, со страху. Чанбин выглядит сбитым с толку, но он берёт свой подарок, а потом садится прямо на пол, где стоял, скрестив ноги, и принимается читать с мультяшного листа. Он читает, и на лице его не двигается ни единый мускул, только дыхание тяжелеет, и Феликс думает, что, быть может, хён ударит его. Быть может, хён категорически против. А Джисон же предупреждал… - Прости, но… - говорит Феликс, садится на корточки рядом, и, перепуганный, очень храбрый от этого, очень горячий, тянется и нежно-нежно целует в щёку, тычется своими тёплыми, мягкими губами, и замирает так на несколько секунд. А потом выдыхает едва слышно такое, от чего в Чанбине всё переворачивается с ног на голову: - Я очень люблю тебя, хён. И сейчас, в этом моменте, в этом крохотном центре вселенной, в этом замкнутом безопасном мирке, Феликс – обнажённее всех на свете, ранимее и беззащитнее всех на свете. И весь он – сердце, гудящее нежное сердце, искреннее и преданное, полное огромного, непосильного, раскалённого своего чувства. И он не ждёт ничего в ответ, совсем ничего не ждёт, а Чанбин вдруг начинает смеяться. - Да ладно? – спрашивает он, словно такими бывают шутки, словно это может быть розыгрыш, словно не чувствует, что крошечка Феликс на грани обморока от любви. – Чё, серьёзно? Прикол, парнишки в меня ещё не влюблялись. Эй, малой! Но Феликс не отвечает, ничего не говорит, не извиняется даже. Он просто встаёт, и медленно идёт к двери, нажимает на ручку, а потом аккуратно и тихонечко закрывает за собой, оказавшись на морозной улице. Джисон предупреждал, да. Что не влюбится. Но он не предупреждал о том, что от смеха любимого человека может быть так больно. Настолько зверски больно. Наверное, здорово так и не узнать, что так бывает. Не узнать, каково это – оказаться настолько ненужным, настолько осмеянным, лишним, неприкаянным в том, что лучшее в тебе. Потому что не может же в человеке быть что-то выше, лучше любви? Бескорыстной и огромной, очень нежной и всепрощающей любви. Крошечка Феликс любит всем своим глупеньким семнадцатилетним сердцем, и этим же сердцем так ужасно болит. И вот сейчас, сейчас его нужно спасти, сейчас – напасть пострашнее любых бандитов, но Чанбин остаётся внутри, в своём убежище, в его безопасности, а Феликс – снаружи и совсем один. Горячие слёзы на морозе – одно из самых ярких впечатлений за жизнь, и Феликс ни за что не хотел бы испытать его вновь. Откуда он берёт в себе силы просто идти вперёд – одному богу известно, но он идёт, путается в поворотах и улицах, а потом, когда уже совсем через край, он набирает номер Джисона и прижимает трубку к уху. - Мам… я не знаю, где я, но заберёт меня… пожалуйста, заберёт меня, я умрёт один.