Друг фамильяров

      — И что теперь? — бросил в пустоту Аксентий Петрович.       Его слова превратились в облачко серебристого пара и тут же растворились в ночной темноте. Он зябко поежился, обхватив плечи руками: в камзоле на голое тело было холодновато. Свою нижнюю рубашку мужчина был вынужден пожертвовать в пользу Лима. Распоров ее шпагой на длинные лоскуты, он сумел кое-как перевязать израненного зверя. Теперь можно было не беспокоиться о том, что тот попросту истечет кровью. Его лапу ветеринар заключил в самодельную шину из веток орешника и все той же рубахи. Теперь появилась надежда на то, что она срастется как надо, и Лим не останется инвалидом. Если, конечно, они не погибнут в ближайшее время от голода, усталости и гипотермии.       — Нужно выбираться, — Лим будто бы уловил настроение доктора. — Пойдем, я тебя выведу.       — Куда? — как-то автоматически ответил тот. На самом деле ему было практически все равно, лишь бы новое место оказалось теплым и безопасным.       — К родовому имению семьи фон Браунштайн. К твоему дому.       — Слушай, я уже говорил, что я никакой не Браунштайн, и зовут меня не Эрнст, — устало отозвался мужчина.       — Я помню, — ответил Лим, — но у тебя его тело. И разве есть идеи получше?       — Нет, — признался доктор после секундного размышления.       — Тогда пойдем!       Фамильяр поднялся и заковылял в лесную чащу, прыгая на трех лапах. Он двигался еле-еле, из последних сил. Доктор нагнал его за пару шагов и подхватил на руки.       — Ты совсем без сил. Давай лучше показывай дорогу.       — Угу, — согласился Лим. — Сейчас вперед и немного направо. Нужно найти упавшее дерево…       Аксентий Петрович почувствовал облегчение, обнаружив, что его спутник неплохо ориентируется в лесу даже в такой непроглядной тьме. Лишь иногда Лим просил опустить его на землю — тогда он напряженно всматривался в темноту, нюхал воздух, а затем указывал новое направление. Многие места, по его словам, выглядели с высоты человеческого роста совсем иначе, не так, как привык видеть он. Было сложно с этим не согласиться. Уже совсем скоро кот вывел его на грунтовую дорогу, плотно укатанную колесами телег и копытами лошадей.       — Куда теперь? — спросил Аксентий Петрович.       — Направо, а на следующем перекрестке налево. А потом уже будет видно усадьбу — не ошибешься.       Кивнув и перехватив кота поудобнее, мужчина зашагал в указанном направлении. Здесь, под открытым небом, было куда светлее, чем в лесу — дорога была залита голубоватым светом луны. Ей вторили яркие звезды, никак не складывающиеся в привычные узоры созвездий. Между ними протянулась через весь небосвод туманная полоска млечного пути, быть может, совсем другой галактики, чье название было доктору незнакомо. Ночное небо, не испорченное световым загрязнением больших городов, обладало удивительной красотой, но доктору было не до того. Он шагал и шагал, покрепче прижимая к себе кота — так было теплее. Заметив, что его помощь больше не требуется, фамильяр позволили себе задремать и теперь сопел, свернувшись калачиком, будто маленький котенок. Доктор забыл спросить его, сколько придется идти, а будить его теперь было как-то неловко. Потому, увидев впереди перекресток, мужчина вздохнул с облегчением. Идти оставалось недолго.       Когда вдалеке показалась графская усадьба, Аксентий Петрович невольно присвистнул. Когда-то давно, еще в студенчестве, ему довелось побывать в Кусково, родовом имении графов Шереметьевых, превращенном в музей. И, надо сказать, семейное гнездо фон Браунштайнов ничуть не уступало ему в своем великолепии. Первым бросался в глаза главный дом, большой, двухэтажный, с окнами в человеческий рост, украшенный барельефами и витражами. Расположившись на небольшом холме, он величественно возвышался над остальной территорией. С обеих сторон к нему прилегали два флигеля, выдержанных в более спокойном стиле. С основным домом их соединяли крытые галереи на изящных колоннах. Возвышенность, на которой находился дом, позволила архитекторам провернуть необычный прием — галереи выходили с первого этажа дома и приходили ко вторым этажам флигелей, будучи при этом абсолютно ровными. Перед домом был разбит сад с гравийными дорожками, цветниками и подстриженными кустарниками. На главной аллее виднелся фонтан, отключенный, видимо, на ночь — он изображал двух драконов, чьи шеи сплелись между собой. Их головы смотрели вверх, так, чтобы бьющая струями вода изображала рвущееся из пасти пламя. Другие, более мелкие детали, как фонтана, так и имения в целом, скрывались в ночной темноте. Но даже так имение производило очень сильное впечатление.       Подойдя ближе, Аксентий Петрович заметил, что у главных ворот, украшенных фигурами драконов, таких же, как на фонтане, собралась группа людей, что оживленно переговаривалась между собой. В руках у них были масляные фонари, похожие на керосиновые лампы, а один держал под узды сразу двух лошадей — рыжую и вороную. Вороной жеребец первым заметил доктора; посмотрев на него, он громко заржал и резко дернул поводья. Конюх, держащий его, сразу же обернулся, что-то сказал и хлопнул по плечу другого мужика, стоявшего рядом. Тот раскрыл рот, а затем бросился навстречу потерявшемуся аристократу. Его примеру последовали и остальные слуги: они обступили доктора со всех сторон, наперебой спрашивая о том, что же с ним приключилось. Кто-то схватил его за локоть, помогая идти, хоть этого и не требовалось.       — Да, да, все хорошо, — устало ответил Аксентий Петрович, отвечая на все вопросы сразу. Его повели прямиком в главный дом. Разобрать что-то в путанице из голосов было непросто, доктор понял лишь то, что его хотел видеть отец.       Теодор фон Браунштайн коротал время у себя в кабинете. Он сидел в кресле, держа в руках толстую книгу в кожаном переплете, «Историю княжества Антуйского». Увлекательнейшее чтиво, если бы не тот факт, что он брался за него уже в третий раз. На столике по правую руку от него возвышался подсвечник с полудюжиной новеньких восковых свечей. Их света было недостаточно, чтобы осветить комнату, но вполне хватало, чтобы читать находящуюся рядом книгу. По-хорошему, всем благочестивым людям уже давно полагалось спать, но маркграф решил все-таки дождаться появления своего нерадивого сына. Он уже не в первый раз просил его, чтобы тот не покидал имение, не предупредив заранее, но тому, кажется, было все равно.       В коридоре послышался какой-то топот и шум. Дверь кабинета отворилась — Теодор нахмурился, не услышав положенного по этикету стука. В кабинет вошел Эрнст, держащий в руках какой-то сверток. За открывшейся дверью мелькнули слуги, которых он отправлял на поиски сына. Они будто бы втолкнули его в комнату, но сами остались за дверью. Аксентий Петрович, находящийся в роли Эрнста, посмотрел на своего «отца». На вид тому было лет пятьдесят, он был сух, худощав, его вытянутое лицо имело грубые, угловатые очертания, нос загибался крючком, а широкие брови сильно выдавались вперед, нависая над глазами. Щетина и волосы маркграфа покрылись благородной сединой. Он носил узкую бородку с усами, а волосы зачесывал назад. Было заметно, что они были напомажены каким-то составом.       — Ты опоздал к ужину, — произнес Теодор фон Браунштайн, не отрываясь от книги.       Тон его был нарочито спокойным и будничным, каким говорят, обсуждая за чашкой чая погоду и пение щебечущих за окном птиц. Аксентий Петрович не знал, как следует реагировать. Будь он самим собой, он, безусловно, нашел бы слова для того, чтобы поговорить с этим степенным господином. Но сейчас он играл роль его сына, а это совсем не одно и то же. Лим, которого он все также держал на руках, не собирался облегчать ситуацию — свернувшись калачиком и прикрыв глаза, он старательно притворялся спящим, отказываясь от социальных взаимодействий.       — Прости, отец, — осторожно проговорил Аксентий Петрович.       Эта короткая фраза произвела некоторый эффект — «отец» отложил в сторону книгу, заложив ее кожаным шнурком, и перевел взгляд на сына.       — Эрнст, тебе не кажется, что я слишком часто слышу от тебя эту фразу? — он говорил по-прежнему спокойно, но в его голосе появились стальные нотки. — Ты уже давно не ребенок, а я все еще вожусь с тобой как с младенцем. Впрочем, о чем это я, ведь с младенцем-тобой было проще: у тебя не было своих лошадей, шпаги и кошеля с золотом, чтобы творить все, что тебе заблагорассудится. Ты нарушаешь свои обещания, заставляешь беспокоиться меня и прислугу, отвлекаешь всех нас от работы. Я устал это терпеть. С завтрашнего дня я забираю у тебя Чернослива и остальных лошадей — Мигель не выдаст их тебе без моего ведома. Кроме того, я прослежу, чтобы следующую неделю ты провел под домашним арестом — ни шагу за территорию усадьбы!       Аксентий Петрович неожиданно почувствовал себя виноватым. Хоть он и не имел никакого отношения к выходкам Эрнста, он хорошо понимал чувства родителя, пытавшегося вразумить своего сына. Пусть сам он так и не обзавелся детьми, но многие его друзья и знакомые бывали доведены похожими проблемами едва ли не до отчаяния. Кроме того, он думал и о том, что очень легко отделался: может быть, настоящий Эрнст не мог жить без конных прогулок, но ему самому они были глубоко параллельны. Да и неделя на территории огромной усадьбы казалась ему настоящим курортом после того, как его едва не убили, а после он чуть не замерз в лесу.       — Да, отец, — спокойно произнес «Эрнст», соглашаясь со своей судьбой.       Теодор поднял взгляд, несколько удивившись отсутствию реакции со стороны сына, но ничего не ответил. Какое-то время они молчали, после чего граф поднялся со своего места и спросил уже обычным, расслабленным голосом:       — Кто это у тебя, молодая рысь?       Аксентий Петрович на секунду заколебался, подумав о том, стоит ли рассказывать все, что он пережил, этому человеку? С другой стороны, на кого ему можно было положиться, если не на родного отца своего альтер-эго?       — Нет, это кот. Кот-фамильяр. Я нашел его в нашем лесу.       — В самом деле?       Граф подошел ближе, остановившись в шаге от «Эрнста». Он внимательно посмотрел на Лима и протянул к нему руку, будто собираясь погладить. Его ладонь замерла в паре сантиметров от шерсти, после чего он одернул ее.       — Обычно фамильяры не любят, когда их касается кто-то чужой, тот, с кем они не заключили свой договор, — пояснил он. — Странно, что ты его вот так держишь.       — Он был при смерти, когда я его заметил. Думаю, ему пришлось мне довериться.       Теодор постоял рядом еще какое-то время, что-то обдумывая. Погрузившись в мысли, он покрутил ус и пошевелил губами, будто бы что-то говоря про себя. Тем не менее, эти слова он так и оставил неозвученными. Вместо этого граф произнес:       — Вижу вам обоим крепко досталось. Иди в свою комнату, как следует выспись и отдохни. Поговорим завтра, на свежую голову.       «Эрнст» кивнул и склонил голову, тем самым поклонившись. Судя по тому, как на лице графа промелькнула одобрительная улыбка, с поклоном он угадал. Разумеется, доктор не имел ни малейшего понятия о том, где должна находится комната Эрнста. На его счастье, в коридоре все еще оставались слуги: пожилой мужчина в форменной ливрее черного цвета и полная женщина лет тридцати с округлым лицом и заспанными глазами, одетая в темное платье с белым передником — очевидно, горничная. Как только он оказался в коридоре, старик шмыгнул в кабинет маркграфа вместо него, а женщина заговорила, обращаясь к нему:       — Господин, ваша одежда перепачкалась. Могу я забрать ее и подать вам свежее белье?       — Да, конечно, я переоденусь у себя, — ответил доктор, тактично пропуская даму вперед.       Следуя за ней, он добрался до спальни — она, так же, как и кабинет, располагалась на втором этаже, но в стороне от центральной лестницы, ближе к торцу здания. Женщина сама отворила дверь и сразу же принялась хозяйничать в комнате: зажгла свечи, заглянула в гардероб, достав оттуда комплект ночного белья, бросилась перестилать постель. Ее доктор заметил не сразу — кровать, как оказалось, скрывалась за специальной раздвижной ширмой. Забота горничной показалась ему излишней, потому он мягко остановил ее:       — Спасибо, дальше я как-нибудь сам.       Женщина послушно отошла к двери, ничего не сказав. Доктор быстренько переоделся за ширмой и вручил служанке обещанную одежду, на всякий случай поблагодарив за работу:       — Спасибо, вы можете идти.       Женщина вышла, и он наконец-то остался один, в спокойном и безопасном месте. Нет, формально с ним был еще и Лим, но тот, будучи котом, не считался. Кроме того, после всех пережитых событий он казался доктору практически родным. Кот нашел себе место на углу кровати, подмяв под себя мягкие одеяла — они подходили для этой цели куда как лучше, чем ветки и листья в дубовом лесу. Мужчина последовал его примеру. Мягкая перина обволокла его со всех сторон, сладко зазывая в царство Морфея. Склонить ко сну фамильяра оказалось сложнее — он продолжал ворочаться, переворачиваясь то на один бок, то на другой. Затем кот с трудом поднялся и подполз поближе к доктору.       — Послушай, — тихо мяукнул он, — может, нам и правда стоило бы заключить договор?       — Чего? — сонно отозвался доктор. — Это не может подождать до утра?       — Это было бы моей благодарностью, — продолжил Лим, пропустив его слова мимо ушей, — за то, что ты меня спас. И компенсацией. За то, что моя магия разрушила твою прежнюю жизнь.       — Так это ты меня сюда перенес? — мужчина резко поднялся, и сон мгновенно оставил его.       — Да, — Лим виновато отвел взгляд в сторону и прижал к голове ушки, — но я не делал этого специально! Я даже не знал, что вообще так могу! Пойми, я чувствовал, что могу умереть, пытался сделать хоть что-то… И после этого пришел ты.       Аксентий Петрович вспомнил странный голос, что звал его перед тем, как он потерял сознание. А ведь он звучал точно так же, как и тот, что возникал у него в голове, когда начинал говорить Лим. Пазл в его голове начинал складываться. Но в нем все еще не хватало одной важной детали.       — Но где тогда настоящий Эрнст фон Браунштайн? — растерянно произнес доктор.       — Не знаю, — честно ответил Лим. — Он часто бывал в том лесу. Охотился или просто катался на лошадях. Возможно, я поменял вас местами. Или он отправился куда-то еще.       — Бог ты мой, — Аксентий Петрович в ужасе закрыл руками лицо. — Бедный парень…       Проснулся Аксентий Петрович ближе к обеду. Солнце поднялось достаточно высоко и теперь его лучи наполняли комнату ярким светом, пробиваясь сквозь ажурную занавесь. Он неторопливо поднялся, опустив ноги на мохнатый ковер. Его голова болела, а перед глазами вереницей проплывали картины вчерашнего дня: лес, говорящий кот, разбойники-звероловы, снова лес, маркграф и его огромная усадьба. Ветеринар снова ощупал лицо, убедившись в наличии волос и отсутствии очков. Кошмар никуда не исчез, а значит, нужно постепенно привыкать к жизни на новом месте. Доктор прикрыл глаза, набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул — этот простой прием всегда помогал ему успокоиться. Вместо того, чтобы тонуть в собственных мыслях, он решил переключиться на то, что находилось снаружи. Например, сейчас, при свете дня, он мог наконец-то как следует изучить комнату Эрнста. На человека, прожившего заметную часть жизни в двадцать первом веке, спальня молодого аристократа производила странное впечатление — она была удивительно скупа на детали. Аксентий Петрович привык к тому, что каждый квадратный сантиметр площади должен быть обязательно чем-нибудь занят. Рабочий стол в его кабинете был весь заставлен какими-то склянками, упаковками, бумагами и коробками, на нем лежали рецепты, выписки, чеки, ручки и карандаши, словом, огромное множество самых разнообразных вещей. То же самое творилось и у него дома: холодильник был весь облеплен магнитами и записками, а на журнальном столике возле телевизора за один вечер могло образоваться целое кладбище из стаканов и кружек. Здесь же подобных мелочей не было вовсе: на тумбе возле его кровати стоял один-единственный подсвечник, да и тот был не приятной безделушкой, а предметом необходимым. Мебели тоже было немного: в глубине комнаты, у окна, находилась кровать, та самая маленькая тумба и скрывающая их ширма. В стене справа находился гардероб или, точнее, ведущая в него дверь — тот был представлен отдельным помещением. Неподалеку от нее, ближе к выходу в коридор, стоял небольшой столик с парой стульев, за которым можно было написать письмо или почитать книгу. Напротив них, у другой стены, находился средний шкафчик, над которым была вывешена небольшая коллекция холодного оружия: пара рапир, сабля, какой-то большой меч. Одно место пустовало. Глядя на него, Аксентий Петрович вспомнил о небольшой шпаге, с помощью которой он нарезал повязки для Лима — сейчас она, вместе с ножнами, валялась на полу возле кровати. Доктор протер клинок, смахнув с него грязь, и определил шпагу на место — та заняла место в коллекции, провалившись в подогнанные специально под нее крепления. Глядя на нее, доктор подумал, что эти изящные, богато украшенные клинки являются, наравне с одеждами и лошадьми, предметами, призванными демонстрировать социальный статус владельца. Такими же, какими являются для современной молодежи автомобили или электронные гаджеты.       Закончив с комнатой, он подумал, что было бы неплохо посмотреть и на себя родимого. Несмотря на то, что он находился в теле Эрнста уже почти целые сутки, он так и не видел себя со стороны. А раз в комнате был гардероб, то должно было быть и зеркало. Так оно и было — зеркала были закреплены на обратной стороне дверей гардероба. Это было довольно удобно — разместив их под разными углами, можно было осмотреть себя сразу со всех сторон. Эрнст фон Браунштайн оказался совсем еще молодым парнем — на вид ему было лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Его рост находился в пределах среднего, лицом он походил на отца — оно было таким же вытянутым, с узким подбородком, но имело более мягкие, правильные черты. Волосы у него были густые, вьющиеся, немного недостающие до плеч, насыщенно черные, как антрацит. Телосложение в меру спортивное, как у человека, регулярно нагружающего себя физическими нагрузками, но без современных излишеств вроде огромных мускулов или идеально высушенного рельефа. Лим говорил, что он много и часто катался на лошадях, да и все эти мечи наверняка не просто так висели на стенке.       Удовлетворив свое любопытство, доктор переоделся, благо гардероб все это время оставался открытым. Не разбираясь в особенностях местной моды, он попросту скопировал костюм, что был на нем вчера вечером, заменив лишь сапоги — те совершенно точно были предназначены для верховой езды. Вместо них он обул легкие кожаные туфли с бронзовыми застежками, удобные для ходьбы по дому. Вот теперь можно было выбраться в люди!       Закончив с одеждой, Аксентий Петрович тихонько потрепал по загривку все еще спящего Лима: «Вставай, уже обед скоро! Все на свете проспишь!», но кот не ответил, продолжая лежать с закрытыми глазами. Доктор почувствовал, как его обступает со всех сторон нарастающая тревога. Склонившись над фамильяром, он осторожно приоткрыл его веко: глаз помутнел, а зрачок закатился куда-то вверх. Лим все еще дышал, но дыхание его было частым и прерывистым, а все его тело охватил жар, слишком сильный даже для кошачьих. Грязно выругавшись, Аксентий Петрович подхватил кота на руки и пулей выскочил из комнаты, пинком отворив дверь.       Разумеется, доктор по-прежнему нисколько не ориентировался в усадьбе. Во время вчерашних ночных похождений он сумел заметить лишь некоторые детали ее планировки. Но его инстинктивно тянуло к центру, туда, где соединяет этажи парадная лестница. Миновав коридор, парень вылетел на лестничную площадку, сбежал вниз по мраморным ступеням и едва не столкнулся с дворецким — тем самым пожилым мужчиной, которого он видел у кабинета отца прошлой ночью. Старик приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но парень тут же прервал его:       — Скорее, ведите меня на кухню, мой фамильяр умирает!       Дворецкий хотел что-то возразить, но ошалелый вид молодого господина и кот, обмякший у него на руках, сбили его с толку, и он, растерявшись, не придумал ничего лучше, чем безропотно подчиниться. Он развернулся на каблуках и быстро зашагал в сторону кухни, показывая дорогу. Перейти на бег ему не позволял то ли статус, то ли возраст. Почему именно кухня, спросите вы? За годы работы ветеринаром Аксентий Петрович сумел накрепко выучить, что в большинстве домов именно это помещение более всего походило на операционную: там было чисто, светло, всегда были под рукой вода и различная утварь. Потому, работая на выездах, он часто проводил срочные процедуры именно там. Точно так же он поступил и на этот раз.       Девушки, работающие на кухне, испуганно подскочили, когда к ним ворвался сын хозяина дома, державший на руках большого кота. Не обращая на них никакого внимания, он подлетел к столу и одним движением сбросил с него кастрюли и чашки, которые с грохотом посыпались на пол. На освободившуюся поверхность он заботливо, будто младенца, уложил своего фамильяра. Опыт требовал от доктора взять на анализ кровь, назначить курс антибиотиков и подготовить капельницу с глюкозой, но ничего из этого под рукой не было — в очередной раз приходилось импровизировать.       — Будете мне помогать, — распорядился Аксентий Петрович, поднимая глаза на служанок.       Обе девушки согласно закивали. Они были одеты в одинаковые, мышиного цвета, платья с белыми фартуками, а их головы покрывали косынки — доктору пришлось приложить усилия, чтобы научиться различать своих ассистенток. Его взгляд зацепился за выступающие из-под платков пряди волос: одна из девушек, та, что выглядела немного постарше, была брюнеткой, а вторая, совсем еще девочка — рыженькой. Однако для совместной работы ему все равно требовались более четкие идентификаторы.       — Как вас зовут? — сдался мужчина.       Кухарки удивленно переглянулись — вполне вероятно, что настоящий Эрнст знал их имена, но спорить не стали.       — Беата, — первой ответила темненькая.       — Карин, — следом за ней отозвалась рыженькая.       — Очень хорошо, — кивнул доктор, — мне нужна большая кастрюля теплой кипяченой воды, чтобы можно было его выкупать, ножницы, нож, чистое полотно и бутылка любого крепкого алкоголя!       Девушки мгновенно взялись за работу — снующие туда-сюда они напомнили Аксентию Петровичу медсестер, ассистировавших ему еще во время работы нормальным, человеческим доктором. Беата разожгла печь и поставила греться воду, Карин ненадолго исчезла из кухни и вернулась, держа в руках ножницы и большой отрез льняного полотна, который предстояло раскроить на новые бинты. Сам доктор попытался напоить своего подопечного, умыв мордочку Лима свежей водой — тот с трудом проглотил несколько капель. Беата тем временем закончила с печью. Перелив воду в широкий ушат, она поднесла его поближе, поставив на стол рядом с Лимом. Можно было начинать операцию. Мужчина взялся за ножницы и окинул комнату взглядом в поисках того, чем бы их можно было продезинфицировать. Увы, ничего подходящего под рукой не было.       — Простите, господин, нам нельзя заходить в винный погреб, — виновато произнесла Карин, первой сообразившая, в чем дело.       Доктор устало вздохнул, возмутившись про себя сложным порядкам аристократического дома. В конечном итоге ему не оставалось ничего иного, как отправиться на поиски подходящего алкоголя самостоятельно. Карин увязалась за ним, а Беата осталась на кухне, дабы присмотреть за раненым фамильяром.       Спустившись в прохладный погреб, Аксентий Петрович порадовался тому, что рядом была Карин — в ее компании он чувствовал себя увереннее. Кроме того, в отличие от него, служанка догадалась взять с собой свечи. Доктор благодарно кивнул, когда она протянула ему сразу три, воткнутые в небольшой, позеленевший от времени, подсвечник. Держа его на вытянутой руке, мужчина подошел к стеллажу, откуда на него глядели, будто глаза неизвестных чудовищ, сотни круглых бутылочных донышек, в которых блестели и преломлялись мерцающие огоньки свечей. Доктор вытащил одну из бутылок, первую попавшуюся, наугад. На ней ни надписей, ни этикеток, а толстое темное стекло не позволяло рассмотреть содержимое. Не сумев разгадать, что находится внутри, мужчина вернул ее на место и потянулся за следующей. Увы, и здесь его ждал тот же результат. Перебрав несколько бутылок, Аксентий Петрович сделал удивительное открытие — ему был понятен язык, которым были подписаны некоторые из них! Старомодный язык, похожий на смесь немецкого и латыни, удивительным образом складывался у него в голове во вполне понятную речь, правда, лишь до того момента, пока он не сосредотачивался и не начинал снова думать по-русски. «Вероятно, какие-то остатки памяти Эрнста» — объяснил про себя это явление доктор. Однако, несмотря на свою полезность, знание местного языка совершенно не приближало его к поставленной цели.       — Господин, может быть, я смогу помочь? Что именно вы ищите? — осторожно поинтересовалась Карин, наблюдая за его мучениями.       — Любой крепкий напиток. Чем крепче, тем лучше, — отозвался доктор. — А здесь одни вина и яблочные наливки…       — Тогда, может быть, стоит взять бренди? Он должен быть там, в бочках!       Посмотрев в указанном ею направлении, Аксентий Петрович увидел ровные ряды пузатых дубовых бочек, на которые он до того не обращал никакого внимания. Судя по всему, Карин не ошиблась с их содержимым: на бочках были выжжены цифры, обозначающие дату закладки. Даже не зная сегодняшней даты, несложно было заметить, что многие из них стояли здесь годами и даже десятилетиями. Выдерживать столько времени пиво не было никакого смысла, а значит, в них определенно было что-то крепкое. Проблема была в другом — даже самый маленький из бочонков был объемом литров в пятьдесят, не меньше. Пожалуй, для того, чтобы обработать раны Лима и необходимые инструменты, такое количество будет слегка избыточным…       Доктор облокотился о бочку, стоявшую с краю, стараясь рассмотреть ее со всех сторон — должен же быть на ней краник или какая-нибудь крышка? Заметив что-то похожее, он попытался развернуть ее. Карин тут же бросилась на помощь. От их совместных усилий бочка слегка повернулась, сдвинулась, наклонились, под ней раздался какой-то треск, и она с грохотом рухнула на пол. Аксентий Петрович встретился взглядом с Карин — на лице девушки растянулась виноватая улыбка. Вспомнив, что он сейчас находится в теле Эрнста, мужчина подумал, что они сейчас выглядят точь-в-точь как парочка нашкодивших подростков… Их безмолвный диалог прервал негромкий, но твердый, будто легированная сталь, голос:       — Что вы здесь делаете?       Казалось, Теодор фон Браунштайн вовсе не умеет поднимать голос до крика, но ему этого и не требовалось: пожилой граф идеально владел интонацией, и от его спокойных, на первый взгляд, слов по коже пробегали мурашки. Отвлекшись на шум покатившейся бочки, подростки не заметили его, спустившегося в погреб для того, чтобы взять их с поличным.       — Простите, господин! — испуганно пискнула Карин, отступая к стене и вжимаясь в нее, чтобы стать как можно меньше и незаметнее.       Однако маркграфу не было никакого дела до молодой служанки. В отличие от нее, Аксентий Петрович, запертый в теле Эрнста, не постеснялся встретиться взглядом с «отцом». Глядя на него, он неожиданно разглядел в темноте еще кое-что: мелькнувшую возле лестницы форменную ливрею дворецкого. Теперь было понятно, кто их выдал…       — Да, не думал, что ты отважишься разграблять мой винный погреб вот так, средь бела дня, — произнес Теодор фон Браунштайн, не дождавшись ответа от сына. — Раньше ты хотя бы пытался скрывать, что делаешь это!       В его голосе чувствовалась такие же боль и разочарование, как и вчера, когда он отчитывал Эрнста за ночные похождения. Аксентий Петрович, понимая чувства пожилого родителя, невольно почувствовал себя виноватым. Но сейчас никакой вины в его действиях не было!       — Отец, все совсем не так, как ты думаешь! Я действительно пришел сюда, чтобы взять бутылку крепленого вина или чего-то похожего, но не для того, чтобы ее пить, а для того, чтобы очистить раны моего фамильяра, Лима. Этой ночью ему стало хуже, и я боюсь, если с этим не поспешить, он может погибнуть.       — Очистить раны с помощью вина? — с сомнением произнес маркграф.       — Прошу, поверь мне! Я не обманываю тебя. Прямо сейчас Лим находится на кухне, за ним присматривает Беата, Карин может подтвердить, — Теодор бросил взгляд на служанку, и она тут же закивала. — Если хочешь, я сделаю все что нужно при тебе, а все, что останется в бутылке, верну тебе лично в руки, а потом вернешь в погреб и закроешь его на ключ. И если сейчас я обманул тебя хоть одним словом, можешь продать всех моих лошадей и все мои мечи с рапирами, кроме одной, которую я буду использовать для самозащиты!       Последняя фраза сына произвела сильное впечатление на маркграфа — тот и не думал, что существует хоть что-то, ради чего тот был бы готов пожертвовать своими любимыми игрушками, да еще и всеми сразу. Тоже взяв у Карин свечу, он подошел к стеллажу с бутылками.       — Какое вино тебе нужно?       — На самом деле лучше даже не вино. Что-то максимально чистое и максимально крепкое. Чем крепче, тем лучше.       Пожилой аристократ хмыкнул и просунул руку куда-то вглубь стеллажа. Оттуда он вытащил небольшую бутылку с прозрачной, как родниковая вода, жидкостью.       — Богемская огненная, — пояснил он. — Чистая, как слеза младенца, обжигающая, как дыхание дьявола.       Доктор, взяв бутылку из рук отца, осторожно оттянул пробку — в его ноздри сразу же ударил знакомый водочный запах. То что нужно!       Склонившись над растянувшимся на столе Лимом, Аксентий Петрович ощутил необычное воодушевление. Он снова почувствовал себя самим собой — врачом, доктором, ветеринаром, перед ним снова лежал пациент, которому необходимо было помочь, а все остальное отошло на второй план, став ненужным и незначительным. Ушла накатившая на него паника, сменившись спокойствием и рассудительностью, его перестали беспокоить многочисленные зрители (а Теодор фон Браунштайн, Карин и Беата никуда не делись, по-прежнему внимательно наблюдая за его действиями), обстановка старинной кухни и сам факт перемещения в чужое тело.       Первая порция «Богемской огненной» ушла на то, чтобы ополоснуть ладони и ножницы — ветеринар дождался, пока спирт испарится, и принялся за работу. Он аккуратно размочил ссохшиеся повязки теплой водой, срезал их ножницами и побросал на пол. Его опасения подтвердились — рана на боку зверя воспалилась и покраснела. Перед тем, как начать промывать ее, доктор щедро плеснул водки в бадью с водой. Беата говорила, что кипятила ее, но лишняя осторожность еще никому не вредила. Получившийся спиртовой раствор был губителен для бактерий, но не мог обжечь нежные ткани. Черпая его оловянной кружкой, мужчина принялся за работу.       На то, чтобы как следует очистить порез, ушло порядочно времени — в нем уже появился гной, осталась со вчерашнего вечера грязь и шерсть самого Лима. С шерстью возни оказалось особенно много, она лезла повсюду и очень мешала. Доктору даже пришлось состричь ее вокруг раны, создав на боку фамильяра проплешину. Лишь после этого он наложил новую повязку, чистую, свежую и выполненную по всем правилам. Закончив с порезом, он обратил внимание и на лапу зверя. Раны на ней были лишь поверхностными и выглядели куда лучше, но перелом оставался переломом, а шина, наспех собранная им из веток орешника, мало на что годилась. По-хорошему следовало установить на ее место гипс, да только где искать его в этом отсталом мире? К счастью, у доктора были и другие варианты на этот счет. Он поднял взгляд на маркграфа, все это время неотрывно следившего за его действиями, и осторожно поинтересовался:       — Отец, у нас при дворе найдется толковый плотник? Нужно починить его заднюю лапу…       Аксентий Петрович присел на бордюрный камень, находившийся в тени большого каштана. Он впервые оказался на заднем дворе усадьбы, и, нужно сказать, разбитый здесь сад нравился ему куда больше, чем парк перед главным входом. Там, возле ворот, деревья и кустарники были тщательно острижены и сформированы, превратившись в вычурные фигуры, и в них не осталось ни капли их изначальной природной красоты. Сад же, заросший и запущенный, напомнил ему тот самый лесок возле Бобровки, куда он так неосторожно вышел собирать грибы. Казалось бы, с тех пор прошло чуть больше суток, а казалось, что целая жизнь.       Лим тоже был рядом. Он дремал, лежа в большой плетеной корзине, похожей на колыбель. Корзину выделила для него Беата — служанка набила ее мягким сеном и старыми тряпками, сделав для кота замечательную постель. Кроме того, теперь он стал куда более транспортабельным, и доктор вынес его на улицу, решив, что больному не повредит чистый и свежий воздух. Фамильяр уже просыпался. Он ужаснулся, узнав, сколько проспал, еще раз поблагодарил за свое спасение, вылакал целую миску куриного бульона и снова заснул. Аксентия Петровича только порадовало такое поведение зверя — ему нужно было отдыхать и набираться сил.       — Как он?       Доктор обернулся, увидев рядом с собой маркграфа Теодора. Тот снова подкрался к нему неслышно.       — Уже лучше. Снова заснул, но жар уже спал. Думаю, придет в себя через пару дней. Старый аристократ понимающе покивал. Он остался стоять по правую руку от сына — усесться на бордюр ему не давала привычка везде и всюду держаться так, как положено знати. Он оторвал взгляд от кота и сына, посмотрев куда-то в даль, на облака и клонящееся к горизонту солнце.       — Эрнст, у меня к тебе только один вопрос: где ты всему этому научился? Сердце доктора предательски екнуло. Весь день маркграф был рядом с ним, отложив свои дела и помогая возиться с Лимом, и он начал надеяться, что не услышит этот вопрос. И вместе с тем было понятно, что весь день он вел себя совершенно не так, как вел бы себя настоящий Эрнст на его месте.       — Прочитал… в одной книге… — ответил он, не сумев придумать ничего вразумительнее.       — И в какой же?       Парень замешкался — в голову не приходило ничего умного. Тогда Теодор заговорил снова, позволив ему обойтись без сочинения небылиц:       — Что ж, когда-нибудь у тебя должны были появиться секреты. И я бы соврал, если бы не сказал, что рад тому, что они касаются книжных знаний, а не выпивки, игр или продажных девок. Прости, что так плохо думал о тебе в последнее время.       — Нет, это ты прости, что дал повод так о себе думать.       Какое-то время они помолчали. Маркграф продолжал рассматривать небо, а Эрнст, напротив, окинул взглядом густую траву и почесал за ухом Лима — тот что-то пробормотал сквозь сон, но слов было не разобрать.       — Должен признать, у тебя талант, — заговорил Теодор. — Не каждый решился бы на лечение фамильяра. Собственно, я не знаю ни одного человека, который взялся бы за такое.       — Почему? — спросил доктор, который не видел ничего героического в своих действиях, разве что совсем чуть-чуть.       — Фамильяры — магические создания. А потому сами они устойчивы к магии, как к своей, так и к чужой. Опытный лекарь, способный снять простуду или чахотку, простым наложением рук не залечит на фамильяре даже царапину. Или залечит, но вымотается так, будто обслужил целый корпус лепрозория в одиночку. Потому, если фамильяр получает увечье, ему остается надеяться только на свои силы.       — Но в моем лечении не было ни капли магии!       — Я заметил, — кивнул Теодор.— Но именно это меня и пугает. Методы немагического лечения существуют, но они очень рискованны и опасны. Те, кто отваживаются на них, в большинстве своем умирают в страшных мучениях, а их исследование запрещено во многих странах. Не понимаю, почему ты заинтересовался именно этой темой.       — Но у меня ведь нет своей магии. Потому мне и захотелось узнать, чего я мог бы достичь без нее! — сказал Аксентий Петрович, придумав, наконец, логичное объяснение всем своим знаниям.       — Да, — согласился аристократ, — но это еще не поздно исправить. Теперь у тебя появился фамильяр, а значит, твои силы можно будет пробудить. Пожалуй, я мог бы найти средства на пару учителей… Подумай об этом, Эрнст.       Маркграф вернулся в усадьбу, оставив его наедине со своими мыслями. Учиться магии? Чего-чего, а этого сельский ветеринар не мог представить себе даже в самых смелых фантазиях. Но стоило ли ему заниматься именно этим? От размышлений его отвлек слабый голосок Лима:       — Знаешь, играть роль Эрнста у тебя получается даже лучше, чем у самого Эрнста. Кот приоткрыл один глаз и лукаво сощурился, глядя на него.       — Это единственное, что я могу сделать для этого человека.       Он обернулся вслед Теодору фон Браунштайну, проводил его взглядом, а затем посмотрел на небо, успевшее затянуться легкими кучерявыми облаками. Он думал о магии, Лиме, других фамильярах, графе и его усадьбе. Почему-то ему стало казаться, что он оказался здесь совсем не случайно. Но для чего именно — ему только предстояло выяснить.