Помоги мне измениться

— Хей… новоиспечённый одноклассник? — Дазай оживился сразу же, как только звонок раздражающей трелью разнёсся по коридору, — Накахара, а имя как? — своими длинными руками он потянулся к спинке стула рыжеволосого, что, по всей видимости, старался игнорировать надоедливую мошку. — А бинты тебе зачем? — лениво повернулась сначала недовольная физиономия, а потом и в пол-оборота развернулось тело. — Ого, — с нескрываемым интересом Осаму разглядывал парня напротив, — Так сразу? Расскажу как-нибудь в другой раз, когда буду уверен, что ты во мне не разочаруешься, — сложил руки перед собой в замок и поставил на них подбородок, улыбаясь своей бывшей фирменной, хитрой улыбкой, на что рыжий выгнул бровь и подозрительно сощурил глаза. — Боюсь, ты уже сделал это своей тупой выходкой. — Я сказал то, что думал. Ну же, Накахара-кун, не уходи от темы. — Чуя. — Чу-уя-я, — всё с той же улыбкой протянул Дазай, — мне нравится. Не сказать, что парень напротив смутился, лишь посмотрел как-то странно: Осаму явно не вызывал у него доверия. Надо исправлять ситуацию. — Я — Осаму. Осаму Дазай, — улыбка хитрой лисы сменилась на добродушную и яркую. Не сказать, что фальшивая, но больно уж быстро произошла смена настроения, — Рад знакомству. Чуя неприлично долго рассматривал бинты на кисти протянутой руки, но всё же пожал, на что Осаму ещё больше просиял. «Тёплая», — пронеслось у Дазая, пока всматривался в озёрную гладь ярких глаз. «Как лёд. Он точно не мумия воскресшая?», — по спине пробежали мурашки от столь резкого контраста температур их тел. Не сказать, что произошло что-то грандиозное, просто на душе стало как-то легче, а остальные часы занятий пришлось отсиживать, будто на стуле рассыпали кучу металлических кнопок. Рыжий затылок впереди напоминал о закатном солнце, так полюбившемся ему в последнее время. Он крутил в руках шариковую ручку, периодически делая записи на белых листах, но так и не вникая в то, что говорил учитель — все мысли вышибло из головы. Но это не то опустошение, что Дазай чувствовал по приходу домой, когда встречала его только пустота на пару с одиночеством. Это ощущение несравнимо ни с чем, что брюнет испытывал раньше. Осаму хотелось окликнуть Накахару каждый раз, стоило сенсею выйти из кабинета, но нельзя, вдруг спугнёт. А он так похож на человека, что способен избавить его… От чего? И как? А стоило ли его вообще спасать от чего-то? Не придумывай, Дазай. Ничто, кроме неё, смерти, не дарует настоящее освобождение. — … зай! Дазай! — А? — карие глаза встретились с недовольным взглядом за стёклами очков. Кажется, он немного отрубился. — Если не высыпаешься, делай что-нибудь с этим. Аудитория — не место для сна, — выдохнул Доппо и сложил руки на груди в ожидании, когда одноклассник решит собраться. — Чуя-кун уже ушёл? — стал тот осматривать класс прищуренным оком. Пустота. — Выбежал пулей, стоило прозвенеть звонку, — пожал плечами староста. Осаму потянулся (в нескольких местах хрустнули позвонки, на что Доппо поморщился и отошёл), стал сгребать все вещи неопрятной охапкой в школьную сумку. Пару раз зевнул и снова глянул в окно: уже темнело, огромное небесное светило почти скрылось за горизонтом. В открытое окно проскользнул лёгкий восточный ветерок и нежно огладил кожу. — Эй, Куникида-кун, я не собираюсь идти на этот ваш совет, — они завернули в коридор. Дазай с подозрением косился на одноклассника. — Да, я помню. — Тогда почему ты идёшь сейчас вместе со мной в сторону ворот? Разве старосты старших классов не должны быть там сегодня? — брюнет кинул взгляд на циферблат больших часов, что висели над аркой главного входа. — Другие планы, — очкарик вытянул из сумки свой любимый блокнот и поставил галочки напротив нескольких пунктов, — родители попросили помочь им в библиотеке. Совет не вписывался в мои планы с самого начала. — Ну надо же — примернейший ученик нашего класса оказывается не такой уж и идеальный, каким кажется на первый взгляд, — на лице Дазая на секунду задержалась недобрая ухмылка, но лишь на секунду, никто бы и не заметил этой детали, не смотри собеседник прямо на него не моргая. — В нашем мире не существует идеальных людей, Дазай. Они не выживают в этом мире, — в голосе Куникиды послышалось сочувствие, словно он понимал бинтованного как-никогда. Осаму обернулся, но в глаза друга смотреть не было желания. Кулаки сжались с такой силой, что ногти на пальцах врезались в кожу ладоней, оставляя на ней покрасневшие следы-полумесяцы. Но это очередной порыв. — Ты ошибаешься, — по лицу мёдом растеклась приторная улыбка довольного кота, — я ещё не до конца разочаровался в этом мире, чтобы смириться с твоими столь правдиво звучащими словами, Куникида-кун. Последние слова прозвучали слишком тихо, чтобы их услышал собеседник, стой тот в двух шагах от тебя, а тут их разделяли десять. Дазай медленно пересекал школьные границы, держа руки в карманах брюк, когда Доппо нагнал его и как-то странно стал коситься на друга. Да, столь пунктуального и ответственного человека, как Куникида, дико бесили такие ненадёжные и бестактные раздолбаи, как Дазай. Но так было не всегда. До недавнего времени они каждый день ходили вместе и болтали на разные темы, Осаму выводил какой-нибудь тупой выходкой и убегал от разъярённого одноклассника, который нехило так мог отвесить, когда догонял. А сейчас они идут молча, каждый думает о своём, на перекрёстке староста бросает чёткое «До завтра!», но реакции никакой: руки по прежнему в карманах, вид слегка ссутулившийся, и взгляд в никуда. Это ноющее чувство неприятно копошилось внутри, никак не оставляло в покое. Единственный выход уже давно не кажется столь печальным, но по-прежнему остаётся нежно-романтичным, как лунная ночь с россыпью сияющих звёзд на небе. А какого было бы умирать в одно время с тем, кого любишь? С тем, кто любит тебя? Существует ли любовь на самом деле? Собственного опыта в делах сердечных у Осаму не было, да и склоняется он больше к скептикам, что твердили «Любви нет, твоё сердце заставляет биться быстрее лишь желание потрахаться и страх, что внушало одиночество». Останься без человека, что дарил тебе нечто прекрасное на протяжении длительного времени и всё — пустота внутри и чувство, словно что-то ушло. Нет, спасибо, не интересует. Да и особи женского пола не привлекали: все они до тошноты и ряби в глазах казались ненатуральными, мерзкими и лживыми. А все желания сексуального характера спокойно удовлетворялись лучшим другом, которого все величали «Правая Рука», так что в ходячих воронках, которые могли и принести в дом новость о скором будущем потомстве или наградить в знак благодарности бурной ночи какой-либо венерической заразой, потребность полностью отпала как-то сама собой. Квартира встречает режущим слух скрипом двери и неприятным сквозняком, ключи уже упали в чашу для подобной мелочи, что стояла на тумбе в прихожей. Кроссовки слетают небрежно и от удара об пол разлетаются в разные стороны. Понадобилось некоторое время, чтобы отучиться общаться с пустотой. «Я дома». Тёмная комната выглядит недружелюбно, давит своей пустотой и тем, что никогда не станет родной, как и вся квартира. Нет ни уюта, ни желания возвращаться сюда, но выбора не было: лучше здесь, чем на улице. Хотя иногда хочется поспорить на этот счёт с самим собой, но не сегодня. Рубашка слетела на кровать, следом за ней брюки. Разминка ноющей спины и затёкшей от нахождения в одном положении, на протяжении долгого времени, шеи, сейчас была жизненно необходима. Глаза, вечно жаждущие покоя, снова стали наливаться свинцом. Дазай знал, что, ляг он в кровать хоть прямо сейчас, не сможет уснуть сразу: мысли о неизбежном с новой силой начнут бить по вискам. Организм уже давно бил тревогу: «Хватит корчить из себя начальника и дай мне отдохнуть». Но просьбы день за днём отклонялись. Под рубашкой и брюками не видно, но тело исхудало настолько, что человек со слабым зрением, не прилагая усилий, мог спокойно пересчитать его рёбра. К такому итогу привел принудительный образ жизни: постоянные бессонницы, неврозы и хроническая депрессия, которую он сам себе поставил, игнорируя походы к психиатрам, к которым несчастного родственника записывал Фукудзава. «Они не скажут мне ничего нового. Я сам всё знаю». Это не было похоже на скандал. Дазай не просил заботиться о себе, и эта гиперопека ему не нужна была с самого начала. Потом крёстный сдался, дав полную свободу подростку, убеждая себя в том, что, может, это то, что ему сейчас необходимо. Ранняя самостоятельность — вынужденная мера. Как и постоянное одиночество. Мы рождаемся в одиночестве, и умираем в одиночестве, так зачем вставлять между этими пунктами чувства, отношения и привязанность? Поясница соприкоснулась с холодным покрытием ванны; яркое ощущение, если заставляет задуматься хотя бы на мгновение. На самом деле все хотят разделить жизнь с кем-то похожим на него. Разделять интересы друг друга, открывать друг в друге что-то новое, поддерживать и любить безвозмездно. Осаму когда-то думал об этом. Но его человек не разделял бы этих взглядов относительно бессмысленности существования. Они бы не сходились во многом, ругались, а с этим и менялся бы его взгляд на многие вещи. На деле Дазай хотел, чтобы его переубедили: жизнь не бессмысленна, да, не сказка, но в ней столько прекрасного и жить стоит ради себя. Этот холодный серый металл в пальцах прогибается, стоит слегка надавить. Как долго бы он лечился в дурдоме, узнай кто-либо о его «увлечениях»? Только острый угол слегка надавил на нежную, едва прозрачную, покрытую мурашками кожу под бинтами, повисла немая пауза: сначала и вовсе показалось, что в ушах звенит. Такой тёплый рыжий цвет как появился перед глазами, так и не думал исчезать обратно туда, откуда вылез. На секунду показалось, что от одного лишь лёгкого воспоминания в груди стало теплеть: это жаркое, дарящее комфорт, чувство разошлось по венам всего организма. — Ах, верно, — улыбка подозрительно мягкая, голова опустилась на бортик ванной, — Неделя. А точнее шесть дней, если не считать сегодня. Ждать невыносимо, особенно этот вечер тянется, как густая смола по коре большого дерева: неизвестно, застынет или же сможет добраться до самых корней. Тёмные глаза слабо раскрылись — словно дико клонило в сон, но он знал: стоит лечь в кровать, и бессонница атакует с новой силой. Заварить кофе было неплохой идеей, если бы не постоянные боли в желудке, а иногда и давление подводило: устраивало там дискотеку в своей квартире из черепа, а парень мучайся целый день и скули в подушку. Существовало у Дазая неоспоримое правило: если лезвие попало в руки, только окрашенным в красный оно на место вернётся. Этой идиотской решимости не занимать, но сколько неприятностей та принесла ему. Для кого он вообще это придумал, если кроме его собственных глаз ничьи более этого не увидят. Онемевшие ягодицы будто примёрзли к гладкому дну, и парень постарался сменить позу на более приемлемую. Беглый осмотр тела показал, что живого места уже практически не осталось. Что ж, менять бинты не хотелось: они были чистыми и держались достаточно хорошо. Значит, один надрез на указательном и среднем пальцах. Брюнет опрокинул кисть пальцами вниз, чтоб бинты не впитали кровь и не выдали его маленькой шалости. Некоторое время струйки были тёплыми, или же пальцы Дазая всегда были настолько холодными. Снова воспоминания о той огненной гриве, захотелось прикоснуться и развеять сомнения о том, насколько они мягкие и тёплые на ощупь. Главное не обжечься. Пара минут - и на ванне ни одной улики, а вокруг длинных фаланг аккуратно обмотан белоснежный бинт. Ну, ещё бы, он в этом профи. Про кофе мысль упорхнула сама собой, хотя, может это и к лучшему. В комнатах повсюду царила гнетущая тьма и холодный воздух, словно здесь не живут не менее года. Возможно, так и есть: школьник больше похож на призрака, который бесцельно снуёт туда-сюда, не зная, куда себя пристроить. Скелет, обтянутый кожей (странно, что ещё звуки характерные не издаёт) рухнул на кровать лицом прямо в подушку, повернул голову к стене и положил руку прямо перед глазами. Стоило чуть-чуть надавить на раненные подушечки, что скрывались за несколькими слоями белой сетки (которые чуть-чуть, но всё-таки пропитались), нос слегка морщился из-за неприятных ощущений. Осаму боль не любил и о смерти мечтал наименее болезненной: смерть во сне было прекрасным выходом из положения, но если попытаться отравиться снотворным, вдруг не рассчитает и выпьет слишком мало — мучиться от отравления в больнице перед теми же знакомыми лицами «спасателей» ну, такое. Сны (а в основном, раньше, это были сплошные кошмары) парню больше не запоминаются или вовсе не снятся. Как и этим утром, когда его разбудил светлый луч солнца, а не громкая трель будильника. Не снилось абсолютно ничего, а в голове сплошная пустота. Осознание пришло не сразу, лишь тогда, когда от непрерывной вибрации разрывался телефон, а голос перевозбуждённого от возмущения отсутствия Дазая на занятиях Куникиды помог сложить два и два: беседовать с директором школы и Хироцу об отчислении особо не хочется. Пара отбитых об углы кровати и тумбочек мизинцев, сильные удары о косяки заставили сморщиться так сильно, будто залпом выпил стакан лимонного сока: глаза до сих пор не могут полностью раскрыться, в комнате слишком светло, чтобы прекратить жмуриться. Пара проигнорированных смс от Фукудзавы затерялись в оповещениях о пропущенных звонках старосты-куна, продолжающих приходить на телефон с периодичностью в пару секунд. Вынужденная остановка у перехода заставила обратить внимание на бешено колотящееся сердце, что стремилось вырваться уже через горло. Солнце палило так, словно было сорок градусов, из-за духоты темнело в глазах: ещё чуть-чуть и потеряешь сознание, однако, спасительный писк светофора вырвал из анализа работоспособности организма. Благо, школа находилась не так далеко от дома, как могла бы, вон, уже ворота видны. Тёмные глаза закрывались от яркого света, в горле пересохло так, словно он горсть речного песка разом проглотил. Но от возможного изнеможения или даже теплового удара пришлось оторваться: уж слишком активно сотни школьников обсуждали что-то явно интересное, столпившись прямо перед входом в школу. Озираясь по сторонам, Осаму вытянул из кармана мобильник и решил изучить информацию, что не так давно яро пытался вбить в него Доппо. Первые пять сообщений брюнет пропускает, как только видит очередное гневное ругательство и вздыхает с облегчением, когда глаза падают на: «Тебе повезло, в начале урока кто-то из младших включил пожарную сигнализацию, и всех вывели. Если не опоздаешь к роспуску всех нас за парты, Хироцу о тебе забудет». Побродив в поисках своего класса, Дазай облегчённо выдохнул, когда в семи метрах от себя в начале строя увидел Куникиду, но ещё легче стало дышать, стоило взору заприметить это золото в последнем ряду. Мимика на лице парня последнее время живет своей жизнью: вот шоколад глаз скрывается за вуалью пушистых ресниц, а улыбка медленно растягиваясь, указывая на полное удовлетворение — не зря бежал. Короткими шажками он преодолевает это расстояние за пару секунд и уже едва ли дышит в затылок новенькому. Иногда Осаму не понимает, что творит. А что поделать? Руки сами тянутся, в глубине души он жаждал этого контакта. «Помни: главное — не обжечься». Стоило коснуться столь манящего огня, как внутри всё окутало теплом. Голова под рукой сначала дёрнулась, а потом замерла под массирующими голову пальцами. Кисть словно всё дальше зарывалась в копну рыжих волос, но всему приходит конец. О боги, кажется, не просто обжёгся. Звёзд перед глазами бинтованный, конечно, не увидел, но знатно приложился задницей к твёрдой раскалённой тропинке позади. Под носом потекла кровь, что заставило схватиться за него рукой на автомате: боли сейчас Дазай не чувствовал. Это что, шок? — А, это ты, мумия… — разъярённое выражение лица Чуи постепенно сошло на «нет». — У тебя тяжёлая рука, Накахара-кун, — наигранно приложил правую руку ко лбу тот и протянул левую в жесте, мол «что стоишь, помогай». — Ты не первый, кто рискнул посягнуть на святое, — тонкие брови сведены к переносице, но помочь встать всё-таки согласился, — Не делай так больше. Ох, эта ледяная гладь озера. Дазай готов был утонуть в ней и даже не принять попыток выбраться из столь манящего плена. — Ты чего? — с подозрением сощурил два своих кристально чистых водоёма Чуя. — Твои глаза… — замотал головой из стороны в сторону, — Ничего. Все стали расходиться, кажется, с этими неловкими взглядами они пропустили гневные речи директора и преподавателя, что так и не смогли отыскать виновников в произошедших событиях. Чуя развернулся и, пожав плечами, направился за одноклассниками, которые, прогруженные в столь бурные обсуждения школьных хулиганов, двинулись в сторону входа в здание. Дазай упорно сверлил спину рыжего непонятным взглядом, похоже, что даже не моргнул ни разу. Даже не сразу заметил, как спереди в его сторону двинулась размахивающая руками фигура. — Какого чёрта, Дазай? — Ты снова не в настроении, Куникида? — Осаму безразличным взглядом встретил друга. — Может, угадаешь, кто мне его испортил? — староста чуть ли не скрипел зубами. — М-м-м, — театрально потёр виски тот, — наверно те шалуны, что учудили этот бардак? — Не у-га-дал, — по слогам произнёс блондин и сильно схватил пальцами за довольную щёку Дазая. — Ай-яй-яй, — попытки вырваться увенчались долгожданным успехом лишь спустя некоторое время, когда место, за которое больно ухватился староста, заметно покраснело, — у тебя мёртвая хватка, — захныкал он. — Ещё раз так опоздаешь, и директор вышвырнет тебя без каких-то отсрочек. Тебе давали шанс. — Да-да, мамочка, я понял. — А твоё настроение сегодня на удивление хорошее. Случилось что? Вопрос Дазай успешно проигнорировал, но пришлось задуматься: ничего ведь знаменательного и хорошего не произошло, так в чём же дело? Мозговой штурм был столь активным, что ещё чуть-чуть, и он врезался бы в очередной угол, не дерни его Куникида на себя вовремя. Из-за его отсутствия утром сенсей и слова не сказал, значит, всё действительно чудесным образом обошлось. Узнай он, кого дёрнуло коснуться так кстати сигнальной кнопки, поблагодарил и пожал бы руку. До перемены оставалось не так уж и долго: всё-таки опоздал он не на пять минут. Вопрос Доппо до сих пор не давал покоя, но ответ на него нашёлся именно в классе и весьма неожиданным способом: стоило случайно поднять глаза, улыбка сама появлялась на лице. А ведь верно, с самой первой встречи, он пленился красотой его волос. Да и не так важно, что хозяин их — парень. У Осаму не было предрассудков на этот счёт. Летний бриз, проскользнувший в окно, принёс с собой нежный запах цветения с улицы, слегка качнул огонь волос Чуи, а брюнет так и не заметил, как прозвенел звонок. Он почувствовал себя одержимым. По классу волной поднялся шум, кто-то пошёл обедать, кто-то достал бенто и принялся трапезничать. Спина впереди тоже завозилась и нагнулась к сумке, но поймав на себе пристальный взгляд, выпрямился и обернулся к соседу. — Хватит меня пилить своим пытливым взглядом, бесишь, — носик Накахары миленько сморщился, что вызвало улыбку на лице кареглазого. — Маленький рыжик, не обладающий чувством такта и манерами. Дай угадаю, у тебя всегда были проблемы с людьми, маленькая цундере? — он довольно уложил голову на руку, чтобы со всеми удобствами наслаждаться вызванной им реакцией. — Ах ты… Не в твоих интересах выводить меня из себя, скумбрия, — на лице Чуи заиграли желваки. — И что же будет? — провокация. Так захотелось узнать, что будет, выведи он рыжего из себя. Тот уже начал сжимать руки в кулаки и метать молнии глазами: даже показалось на мгновение, что цвет потемнел на несколько тонов. — Дазай-кун! Подойди. Хироцу, что сидел за своим столом и потягивал утренний остывший кофе, недовольно хмурился, рассматривая их классный журнал. — Прошу прощения, Чуечка, — реакция хозяина искажённого имени превзошла ожидания Дазая: сначала то был шок, за ним последовал гнев, а после хорошо скрытое смущение, он даже слова не сказал, но видимо просто не успел, — Нашу интересную беседу прерывает сенсей, но мы её продолжим чуть позже. Он встал и вышел из-за парты, перешагивая через вытянутые между рядами ноги одноклассников, и подошёл к столу. — Идиот, — сощуренным взглядом Чуя прожигал спину этой чёртовой раздражающей шпале. Пусть только попробует выкинуть какую-нибудь херню.