Помоги мне измениться

***

— Ты как? Накахара сидел на полу, прислонившись спиной к краю кровати. — Нормально, — идиотский ответ, но на большее мозг сейчас не способен. Дазай потупил своим затуманенным взглядом на подготовленную ко сну кровать, — А ты быстро, — натянуто улыбнулся. Мучительно медленно прошаркал ногами по направлению к ложе и безвольной куклой грохнулся лицом вниз. — Ты не уедешь домой? — донёсся приглушённый вопрос до ушей Чуи. Ох, сколько же в нём было неуверенности и надежды, которую даже не попытались скрыть. — Скорее всего, нет, — выдохнул рыжий, продолжая отсиживать свою пятую точку. Уже онемело всё. В комнате воцарилась какая-то странная тишина: в ней было уютно молчать одному и неловко нарушать её первым другому. У Дазая в голове сейчас бушует ураган мыслей, и видимо из-за него же в голове появился такой противный шум, словно телевизионная антенна перестала ловить сигнал, вследствие чего на главном канале появились помехи. Дышать в плотную ткань простыни стало невозможно, и он перевернулся на бок, вперив взгляд в стену. — Ты такой дурак, Дазай, — неожиданно для самого себя выдал Чуя шёпотом, но Осаму его слышал, прекрасно слышал. Даже промолчал, потому что спорить тут не с чем, — Ты притащился на это сборище, захватив меня с собой, оставил там, а сам ушёл напиваться, чтобы в одиночестве «подышать свежим воздухом». Зачем вообще с собой заставил идти? Зачем я согласился идти? — Прости… — За что ты извиняешься? — злость на всё вокруг зародилась ещё, когда они были там, среди всех этих людей, но временно её сменила тревога за перебинтованное чучело. Теперь же она вернулась и настойчиво стучалась в дверь.  — Я сам себя не понимаю. Дазай выпрямился и сел ровно, вперив тяжёлый изучающий взгляд в затылок Чуи, который даже и ухом не повёл на шевеление сзади. Накахара волновался за него? Если честно, Дазай и сам не понимал, что между ними происходит. Он был уверен в том, что чувствует, в том, что каждый раз, видя неподалёку волосы цвета закатного солнца, его сердце начинает биться не только в груди, а разгорячённая, практически расплавленная до магматического состояния кровь обжигает вены изнутри. Но вряд ли Чуя чувствовал то же самое. Можно бы было признаться, чтобы стала понятной хоть одна вещь в его жизни. А если ему откажут, то всегда можно спокойно умереть, ведь так? Трусливое решение. Отказ, вероятно, не стал бы концом света для кого-то другого. Но не для него. Единственная ниточка, которую он решил найти за эту проклятую неделю, что дал себе, могла легко выскользнуть из его, недостаточно сильно державших её, рук. — Тц, — Чуя развернулся к нему лицом, сидя в пол-оборота. Его прекрасные глаза выглядят такими уставшими, — Чёрт, как же ты меня бесишь. — Но ты же никуда не уедешь, так что терпи, — их взгляды встретились: самоуверенный тон Дазая немного смутил Накахару. — С чего ты взял? — Твоя сестрица вряд ли обрадуется, объявись ты посреди ночи на пороге. — Так ты слышал? — наконец-то Чуя решил подняться на ноги и потянуться. Такое блаженство. — Угу, — ответил машинально. Глаз не оторвать от его натянутого, как гитарная струна, красивого тела. — Зачем тогда спрашивал, останусь я или нет? — вопрос озвучен скорее для того, чтобы не вертеться в голове, он не требовал ответа. — Хотел услышать это от тебя. Чуя вопросительно уставился на него, словно ждал объяснений. У Дазая объяснение было, одно-единственное, но выдавать его так просто… хотя момент ведь подходящий, есть время для подготовки. Правда, понятие «подготовка» у каждого разное. — Почему ты не пил со всеми? — вдруг спокойно выдал он, будто именно к этому всё и шло изначально. — Чего? К чему это ты? — Накахара продолжал стоять рядом с кроватью, словно присесть на удобную манящую поверхность было выше его сил. — Ты не похож на святого, Чуечка, — улыбнулся Дазай сам себе, прерывая зрительный контакт. Его пальцы в данный момент показались интереснее, чем выпытывающий неизвестно что взгляд голубых глаз, — Мы же шли туда развлечься, — горько усмехнулся от понимания того, как глупо прозвучали эти слова из его уст. — Я пошёл туда только из-за тебя. Да и даю я себе расслабиться лишь в компании, где есть люди, которым я доверяю. Напейся я сегодня, ты бы просто сломал себе шею, а потом Куникида просто отчитывал бы меня до самых твоих похорон, а оно мне нахрен не надо. — Какой ты жестокий, — нарочито обиженно насупился Дазай, выпятив губы вперёд, — Ну что ж! — торжественно воскликнул он, подскакивая с места, — пора навёрстывать упущенное! — Что ты… Остальная часть вопроса потонула в шуме с кухни. Осаму в своей идиотской манере вышвыривал из ящиков и шкафов всё то ненужное, что не подходило под описание разыскиваемого, а именно где-то среди кухонной утвари ранее крёстного, а ныне его, стояла заначка — пара бутылок: одна — виски (почти не тронута, к слову), другая (на треть опустошённая) — красное вино.

***

— И как я на это согласился? — уже слегка захмелевшим голосом спрашивает Накахара. Дазай восседал на кровати, смотря на Чую с нескрываемым обожанием. Сам не понимает, как удается балансировать на грани того, чтобы не затискать рыжика прямо сейчас. Как маленький рыжий котёнок, честное слово. — Тебя даже не пришлось уговаривать, маленький алкаш, — беззлобно выдохнул Осаму, — Я лишь напомнил о том, что сегодня тебе не нужно уезжать. — Тц. Чуя сделал ещё один большой глоток, отхлебнув прямо из горла. Запрокинутая к краю кровати голова, прикрытые глаза и мерно двигающийся в такт совершения последующих глотков кадык. Дазай так загляделся: в его затуманенном алкоголем разуме крепко засела мысль о том, что его тонкие пальцы прекрасно (даже весьма эстетично) смотрелись бы на его шее. Парень с самого осознания своих чувств к Накахаре даже не пытался вытравить из себя мысли о чём-то подобном. А смысл? Хотя бы думать об этом ему никто не запретит. — Чуя, — позвал он. — Что? — рыжик устало поднял на него глаза, на что Дазай похлопал на место рядом с собой. С тихим кряхтением, будто ему уже за семьдесят, Накахара поднялся, аккуратно держа перед собой бутылку спиртного, и мягко приземлился около Осаму, сев по-турецки. Их колени ощутимо соприкасались, но никто и не был против. Всё словно происходит по заранее отрепетированному сценарию. Всё так, как и должно быть. Дазаевская бутылка коньяка уже давно покоилась на полу, а сам её хозяин без зазрения совести рассматривал рыжее чудо. — Ну чего ты так пялишься на меня? — смущенный хрипловатый голос, в котором всё же проскользнули нотки раздражения, медовой сладостью просочились через уши Дазая прямо в его сердце. — Ничего, — довольно покачал головой он, — просто ты очень красивый. Сам не понял, зачем сказал. Да даже проанализируй эту фразу тысячу раз в своей голове, он всё равно бы её выпалил. Время необратимо. Его нельзя остановить. Нельзя натворить бед, а потом, осознав ошибку, вернуться в прошлое. Это так не работает. Но зачем оттягивать, умалчивать о том, что не измениться? — Так, — вино с громким ударом дна о пол опустилось вниз, а сам Чуя развернулся полностью к Дазаю, — Я что-то не могу уловить момент, когда ты снова начал стебать меня. — Я не издеваюсь, Чуя. Я сказал, что думаю, — так же серьезно ответил тот. Нет. В комнате даже не царило то напряжение, что возникало при неловких разговорах между другими людьми. А между этими двумя царило скорее непонимание. Чуя искренне не понимал, не хотел понимать, к чему ведёт его друг. — Чуя, — Дазай взял обе его руки в свои и пристально посмотрел в глаза напротив, на что сам Накахара даже не дёрнулся, — Я влюбился в тебя. С того самого момента, как ты наглым образом ворвался в мою жизнь, задев плечом в коридоре. С того самого момента, как я посмотрел в твои глаза, цвета ясного неба, в которых полностью отражается такая же чистая душа. А в твоих огненных волосах не жалко и сгореть дотла. Поэтому, Чуя… — в глазах его заиграли озорные огоньки, он подался вперёд ещё на пару сантиметров (их носы едва не столкнулись), — Давай совершим двойной суицид! Накахара всё это время и вовсе не дышал, кажется. Он уже понял, что всё его лицо пылает, даже кончики ушей тяжело пульсировали, но всё это можно было списать на выпитый алкоголь. — Ха? — всё ещё не понимал, издевается над ним Дазай или нет. — Шучу, — хихикнул в ответ тот, — Но я был бы рад закончить с тобой жизнь в один из прекрасных дней, таких, как этот. — Ты совсем идиот, — нервно выдохнул Чуя, сжав дазаевские холодные пальцы сильнее. — Может быть. Но я действительно влюблён в тебя, Накахара Чуя. — Даза-а-ай! Ты может быть не заметил, но я — парень. — И что? — равнодушный тон, которым он бросил этот короткий вопрос, протрезвил Накахару. — У меня есть член, — безапелляционно. — Ну, это нам ещё предстоит выяснить опытным путем, — усмехнулся Осаму и потянулся к бутылке. — Твой юмор меня когда-нибудь доканает, и я с радостью сброшусь с какой-нибудь высотки. — Да не шучу я, Чуя, пойми, — Осаму стал серьёзнее. К бутылке так и не притронулся. — Мы знакомы всего пару дней. Ты меня даже не знаешь толком. — Чтобы понять человека, понять, что чувствуешь к нему, не обязательно тратить на это недели, месяца, года. Иногда и взгляда достаточно. Как мы определяем именно тот подходящий момент, что должен стать тем решающим? Наше сердце должно заходиться в бешеном ритме, а в висках отдавать повторяющимся «Вот оно! ОНО! Хватай, пока не ускользнуло!». Но где гарантия, что подобный идиотский импульс не сделает ещё хуже, чем было? Верно, гарантии нет. Но думать об этом некогда. Да и все говорят, что лучше попробовать, чем жалеть об упущенной возможности и гадать, а что было бы. Чуя, кажется, в полном замешательстве, а Дазай наглым образом пользуется этим. Будто это не он пьёт весь вечер — слишком уж ясный взгляд и напористые действия выбивают почву из-под ног Накахары. Касается разгоряченной кожи на шее холодными пальцами и требовательно притягивает к себе. Пока не торопится, на секунду задерживается около лица, чуть касаясь носом щеки, и вдыхает приятный запах одеколона, едва ощутимый, но по-прежнему манящий. Теперь уже сам подаётся чуть вперёд, накрывает своими губами чужие. Сердце заходится в истерике, даже сам не понимает, что поражает сильнее: его собственная решительность или отсутствие сопротивления со стороны Чуи. Скорее, всё-таки, второе. Сначала Накахара не двигался вообще, напрягся и зажмурился, не позволяя проникнуть в себя чему-то инородному. «Ещё бы мертвым притворился, чтобы я отстал», — фыркает Дазай в поцелуй и слегка ослабляет хватку на шеё, перебираясь на затылок. Мягко массирует пальцами кожу, чтобы расслабился и доверился. Не почувствовав напора, Чуя отстраняется, но не раскрывает глаза. Слегка выдыхает, будто это помогает избавиться от дрожи в теле и всего напряжения, что в нём есть, и сам придвигается ближе. Дазай углубляет поцелуй. Языки их соприкасаются и терзают друг друга, на что Чуя удовлетворённо, но тихо выстанывает прямо в поцелуй. Губы Осаму требовательно сминают накахарские, а после ласково проводит по ним языком. Подобные действия заставляют рыжика мелко дрожать в его руках, Осаму медленно отстраняется и крепко сжимает желанное тело в объятиях. Ток по телу, искры из глаз, счастье в сердце.

***

Дазай лежал на кровати, а Чуя прямо на нём распластался звездой, мирно посапывая. Всё, мягко говоря, походило на сон, но он несколько раз щипал себя до багряных синяков, чтобы убедиться в обратном. Накахара его удивил. «Уж не в алкоголе ли дело?», — спросил внутренний голос. «Нет, он маловато выпил», — хихикнул в ответ другой. Голова на самом деле шла кругом. Страх того, что утром точно не будет, как сейчас, не давал сомкнуть глаза. Дазай одной рукой зарылся в мягкие кудри, а другой вырисовывал на узкой спине рыжика незамысловатые узоры. Он ненавидел самокопание. Сейчас Осаму сам себя убедил в том, что сделал только хуже, и обратно уже ничего не вернуть. С радостью вернулся бы во время, когда на всё было плевать, когда он ни в ком не нуждался так сильно. А сейчас что? Ради того краткосрочного счастья, что испытал, он должен будет страдать от раздирающей боли, если от него откажутся. Спокойствие покинуло его, а тревожно-воспалённый разум создал монстра, который разрушал любую возможную вырисовывающуюся картину будущего, в котором есть рыжий голубоглазый паренёк. Эта ночь, породившая панику, не дала ему ничего, кроме ночных кошмаров.

***

Телефон надрывался уже минут пять. Вибрация, тяжелая и невыносимо громкая, действовала как катализатор, увеличивая пульсирующую боль в висках. Шея затекла. Чуя попытался приподняться на руках, но тело под ним едва уловимо шикнуло и сгребло рыжего в охапку, переворачивая обоих на бок. Он прекрасно помнил, что вчера произошло. Даже показалось, что губы немного закололо, а по шее, где касался Дазай, пробежали мурашки. И то, как он поддался… «Нет! Чёрт возьми, только не это», — пронеслось с громким свистом в его голове. Чуя чувствует, как кончики ушей пульсируют сильнее, чем виски. Ещё чуть-чуть и воспламеняться. Скажи он Дазаю об этом, тот наверняка бы пошутил на тему его волос. «Просто тебя там коснулась твоя огненная грива», — мягко сказал дазаевский бархатистый голос в его голове. Чуя чуть не завыл от безысходности. Он же делал всё это осознанно… Телефон затыкался лишь на пару секунд и то, чтобы взорваться раздражающим треском снова. Высвободиться полностью из держащих его лапищ спящего Дазая не вышло, но правой рукой удалось дотянуться до надрывающегося смартфона. — Чуя! — раздражённый голос сестрицы Коё, — я думала, что к обеду ты будешь дома. Долго ещё будешь возиться? Мне нужна помощь дома. — А сколько сейчас? — свой хриплый голос сам сначала не признал. Перевёл взгляд на часы — половина второго, — Чёрт! Я скоро приеду. Прости. Он попрощался и сбросил вызов. Индикатор заряда мигал красным. — Дазай? — он попытался вылезть, не разбудив его, но что-то плохо получалось, — Дазай, чёрт тебя дери, выпускай меня! Мне надо домой. — Чуечка… давай ещё часок… — Дазай сонно уткнулся носом в рыжую макушку, но всё-таки ослабил хватку, чем Накахара без раздумий воспользовался. Он сбегал в ванную, умылся холодной водой, и постарался придать себе более-менее человеческий вид, но непослушные кудри как пролежали всю ночь, так и будут лежать остаток дня в полном хаосе, пока их не помоют. Вернулся в комнату Дазая, чтобы забрать куртку. Недовольный взгляд был подарен двум опустошённым бутылкам, что развалились на полу у ножки кровати. Не хочется будить, он так мирно спит. В груди что-то защемило. Как будто сбегает, ей-богу. Накахара подходит к мирно посапывающему парню, наклоняется, касаясь губами едва тёплого лба, и уходит прочь, не слышно закрывая за собой дверь.