young forever

У Хосока заплетаются ноги, когда он хочет сделать очередное движение, и юноша падает от усталости на пол. Он сдаётся, разрешая себе отдохнуть пару минут. Чон раскидывает руки в стороны и прикрывает глаза. Он почти не спал предыдущей ночью. Слишком много мыслей теснились в его голове, мешая уснуть. Он знал, что утром ему рано вставать на тренировку, но ничего не мог с собой поделать. Хосок всё задавался вопросом о том, что ему делать дальше. Проработав полтора месяца кассиром, ему показалось это очередной пыткой, сравнимой с учёбой. Однако за посещение этой пытки ему хотя бы платили, а мысли о возможной поездке с ребятами придавали чуточку сил. Но всё равно это было ужасно. Раньше он всегда ждал каникул с огромным трепетом. Его ничто так не заботило, как танцы, и одна лишь мысль о том, что он сможет танцевать каждый день, будоражила у него всё внутри. Он не мог дождаться этого момента. А в итоге практически ничего не изменилось. Хосок лишь смог на маленький шажочек приблизиться к их общей с ребятами мечте, но никакой разницы с учебным временем он не почувствовал. Работа также высасывала из него все силы и забирала свободное время, оставляя на любимое дело лишь два жалких дня в неделю. Он и не успел насладиться каникулами и отдыхом, потому как их будто и не было. А потом вновь началась учёба. Чон дал себе перерыв в работе, понимая, что пока не сможет разрываться между нею и учёбой, стараясь впихнуть в свободные дни танцы. Ему нужно было время подумать и переосмыслить всё, найти какой-то подходящий вариант. Он тревожился об этом последние две недели, но никакого компромисса найти ему не удалось. Так и в предыдущую ночь он уснул лишь под утро, не добившись ничего от самого себя же. И вот сейчас его душа требует танца, а он не может поднять себя с пола. Она шепчет ему на ухо, просит дать свободу, а Хосок продолжает лежать на месте. Тело не слушается, к нему словно привязали тяжёлые гири весом в несколько тонн. Он будто на каторге, закован в кандалы, которые не дают рукам вознестись к небу, а ногам мешают шагать. Это мучительное чувство собственной ничтожности длится на протяжении нескольких минут. Однако Чон делает над собой большое усилие и встаёт. Он сбрасывает с себя всю усталость и тяжесть, отряхиваясь от них, будто от пыли. Сейчас нужно терпеть, говорит он себе; сейчас нужно отдать танцам всего себя, а потом хоть замертво падай, говорит он своему телу. Хосок включает музыку и забывает обо всём на свете. Он смотрит на себя в зеркало и считает секунды до начала танца. Наступает тот самый момент, когда он чувствует лишь одно — гармонию с самим собой. Для него это и есть счастье. Именно те моменты, когда он просто танцует, не заботясь ни о чём другом, это то, ради чего он живёт. Чон бы всё отдал за этот самый миг, когда музыка льётся в его уши сладким мёдом, а тело ей подчиняется. Он может быть тысячу раз несчастным, но один лишь танец, одно единение с мелодией способно осчастливить его в считанные секунды. Танцы — его слабое место. Отними их, и Хосок останется ни с чем. Для него это будет конец. Как влюблённые гибнут друг без друга, так и он погибнет без танцев. Чон где-то слышал фразу, которая запомнилась ему надолго. «Танцор умирает дважды ― один раз, когда прекращает танцевать, и эта первая смерть куда более болезненна». Стоит ему подумать о той самой первой смерти, как внутри него всё замирает. Он боится её. Больше, чем всего остального на свете. Хосок знает, что не вынесет этого. И если он бросит танцы сейчас или по окончанию универа, он больше никогда не соберёт себя по частям. Ему не хочется думать о том, что когда-то этот момент настанет. Придётся искать себе рабочее место, в глубине души понимаю, что он губит себя отказом от танцев. Хосок боится взрослеть. Ему страшно думать о том, что через два года его жизнь решится. Он больше не будет студентом, он не будет юношей. Он станет взрослым мужчиной, которому придётся самому себя обеспечивать. И вот тогда на танцах и придётся поставить крест. Если, конечно, не случится какое-то чудо. Однако, пока у него есть возможность заниматься любимым делом, он будет хвататься за неё, как за спасательный круг. И каждым мигом он насладится сполна. Это единственное, что он может делать сейчас. *** После тренировки Хосок кое-как добирается до дома. На подкашивающихся ногах он просачивается в квартиру и бесшумно прикрывает за собой дверь, облокачиваясь на неё спиной. Усталость и отсутствие полноценного сна дают о себе знать. Он трёт глаза руками и, шумно выдыхая, проходит в свою комнату за сменной одеждой и полотенцем. Сейчас у него лишь два желания — сходить в душ, чтобы смыть с себя весь пот, и как следует выспаться. По дороге в ванну он заглядывает на кухню, где сидит за столом Давон. — Привет, — он машет ей рукой. — О, Хосок-и, я и не заметила, что ты пришёл. Как тренировка? — девушка приветливо улыбается ему, поправляя на переносице очки. — Нормально, — привирает Хосок. Он настолько обессилен, что не может выдавить из себя и улыбку, поэтому смотрит на сестру без единой эмоции. — Я устал, пойду в душ. — Конечно, иди, — Давон кивает, беспокойно смотря ему вслед. Хосок скрывается за дверью в ванную комнату, закрывая её на замок. Он медленно снимает с себя всю одежду, параллельно оглядывая своё тело. Его колени усыпаны синяками, будто картина художника брызгами краски. Он хмурится, смотря на новые, появившиеся только сегодня. Его ноги выглядят жутко. Глядя на них можно подумать, будто он весь день проработал на той же самой каторге. Чон машет головой. Он не зацикливается долго на своих синяках и встаёт под струи холодной воды. Его волосы моментально намокают, и он закрывает глаза, опираясь руками на стену. Хосок закрывает глаза и шумно выдыхает. Он чувствует удовлетворение после тренировки. Будто вновь получивший дозу наркоман, он чувствует растекающееся по телу наслаждение. Боль в мышцах уже не кажется кошмаром, а гаснет на фоне его эмоций, испытываемых после тренировки. Но удовлетворение это длится недолго. Он — наркоман со стажем, которому вечно мало. Долгожданной дозы хватает на малый отрезок времени, а дальше ломка возвращается вновь. На Хосока обрушиваются разом все его заботы, когда он открывает глаза и приходит в себя после мимолётного сладостного забвения. Он задерживает дыхание и чувствует, что-то грядёт. К горлу подступает ком, а дыхание становится прерывистым. То, что с ним сейчас происходит — затишье перед страшной бурей, которая не заставляет себя долго ждать. Юношу накрывает волна эмоций. И если во время танцев все чувства и переживания, копившиеся в нём на протяжении долгого времени, удавалось подавлять, то после тренировки это всё выходило наружу. Хосок делает глубокий вдох, рвано выдыхая через рот. Он сжимает ладони в кулаки, а из-за струй воды, стекающих по его лицу, не чувствует падающих на щёки слёз. Чон и сам не замечает, как из груди вырывается первый всхлип. За ним тут же следует истерическая усмешка. «Как же я жалок», — думает он про себя. Хосок прикусывает губу, пытаясь держать себя в руках. Однако он чувствует слишком большой шквал эмоций. Он словно плотина, которая вот-вот разрушится из-за огромного натиска воды. Ему становится трудно дышать. Он вспоминает обо всех проблемах тревожащих его. Каждую мелочь, что теснится в его голове, каждую совершенную ошибку в танце и свои душевные терзания, от которых он смог избавиться только на время тренировки. Хосок сползает на холодное дно ванной. Он зарывается пальцами в мокрые волосы и открывает рот в рыдании. Чон забывает обо всём на свете. Единственное, что он чувствует сейчас — боль. Едкая, будто прожигающая грудную клетку насквозь, кислота. Он не может противостоять, не способен бороться сейчас. Хосок жалеет себя, позволяет эмоциям вырваться наружу. Он плачет. Его грудь дрожит из-за частых всхлипываний. Чон обнимает себя двумя руками, склоняя голову к коленям. Его бы кто поднял сейчас, встряхнул как следует и приказал собраться. Если могли ему сказать, что все образумится, что он обязательно станет счастливым и сможет танцевать столько, сколько угодно, Хосок бы плюнул сейчас на свою усталость и слёзы и просто бы шёл вперёд, зная, что впереди его ждёт свет. Но будущего никто предугадать не может. И здесь никого нет, чтобы дать ему жизненных напутствий и приказать идти дальше. Он один. Никто, кроме него самого не сможет поднять его с колен. И именно эта мысль заставляет его подняться на ноги. Чон выключает воду и вытирает мокрые волосы полотенцем. С его головы крупными каплями падает вода. Лёгкий холодок пробегается по телу, а губы и без того дрожат из-за продолжающихся редких всхлипываний. Хосок протирает запотевшее зеркало в ванной. Он смотрит на своё слегка опухшее и с красными пятнами из-за слёз лицо. Юноша вздыхает, машет рукой на отражение. Внешний вид волновал его сейчас в последнюю очередь. Чон хватается за ручку двери и про себя едва ли не молится о том, чтобы поскорее пробежать мимо кухни и не наткнуться на сестру. Он открывает дверь, готовясь уже быстрым шагом нестись в свою комнату, но замирает на месте. Хосок поднимает голову и видит перед собой испуганную Давон. Она стоит прямо напротив него, в метре от входа в ванной. — Ты всё слышала, да? — юноша виновато прикусывает губу и смотрит на испуганную сестру. Она ему не отвечает, и эта тишина, возникшая между ними, душит его хуже тех слёз, которые он только что пролил. Он делает шаг ей навстречу и просит забыть о случившемся: — Не обращай внимания, я в порядке, — врёт Хосок, пытаясь выдавить из себя жалкое подобие улыбки. Наверное, со стороны это выглядит чертовски смешно. Человек, который в порядке, не стал бы плакать навзрыд, сидя на полу холодной ванны. Однако сейчас это заботит его меньше всего. Он желает отмотать время назад и попытаться хотя бы быть тише. Но уже поздно. Поэтому теперь Чон желает сбежать, делая ещё два шага и проходя мимо сестры. — Хосок, — Давон хватает его за руку. В её голосе слышится боль, которая заставляет сердце юноши сжаться. Когда он поворачивается к сестре, тут же замечает её глаза, налитые слезами. — Не уходи вот так, пожалуйста. Не оставляй эту боль в себе, — она не просто просит, она молит брата об этом, неосознанно сильнее сжимая его руку в своей. Она удерживает его рядом с собой, не давая уйти. Хосок и не сопротивляется. Он просто не имеет права теперь сбегать от неё. — Ты же знаешь, я всегда рядом. Я тут ради тебя, — девушка оглаживает большим пальцем костяшки руки брата. — Почему ты один несёшь в себе столько страданий? Почему не хочешь рассказать мне, что с тобой? — она произносит последние фразы шёпотом, пытаясь скрыть дрожь в голосе. И на этом моменте Хосок вновь сдаётся. Он не выдерживает. Свободной рукой зачёсывает мокрые волосы назад и шумно выдыхает через рот. В его глазах вновь скапливается влага, а ком в горле мешает дышать, не то что говорить. «Почему?» — звенит у него в ушах. Почему? Он мысленно задавал тот же вопрос сестре сотню раз. Почему Давон готова за ним хоть в пропасть спрыгнуть, лишь бы его самого спасти? Почему она так многое для него делает, тянет его со дна на берег, к воздуху? Почему... — Почему, Давон? — он отвечает на её вопрос таким же вопросом, будто вкладывая в него все свои мысли. Девушка смотрит на него с недопониманием. Её глаза мечутся по лицу брата, в котором она пытается найти ответ. Хосок закрывает ладонью глаза, будто так он сможет спрятать свои слёзы от сестры, и дрожащим голосом спрашивает: — Почему ты делаешь всё это для меня? Давон видит, как по щеке младшего стекает слеза из-за закрытых ладонью глаз. Она притягивает его к себе, заключает в объятия и позволяет ему положить голову на своё плечо. Она не отвечает ему, не спрашивает ничего. Ведь знает, что он сам всё сейчас расскажет. Ему просто нужно время. Девушка проводит рукой по дрожащей спине брата, когда тот продолжает: — Всю мою жизнь ты была рядом со мной, делала для меня всё. Ты всегда защищала меня перед родителями, брала мою вину на себя. Ты играла со мной и помогала делать домашнее задание, даже когда у самой не было времени на себя. И сейчас ты тянешь нас двоих, из кожи вон лезешь, лишь бы мне было хорошо. Почему? Почему ты так стараешься ради меня? Чем я заслужил такую любовь с твоей стороны? — Хосок весь дрожит. Его вновь накрывает волна эмоций, и слёзы льют ручьём. — Глупенький, — Давон слегка отстраняется, беря лицо брата в свои ладони. Он замечает, что и из её глаз крупными каплями стекают слёзы. — С чего ты взял, что чью-то любовь обязательно нужно заслужить? Зачем тебе что-то делать, чтобы я любила тебя? — И всё-таки, почему? — растерянно хлопает глазами, не до конца понимая сказанное сестрой. — Почему? — девушка делает глубокий вдох, прикрывая глаза. Она переводит дух, пытаясь выровнять свой голос и избавиться от дрожи в нём. Наконец, заглянув брату прямо в глаза, она отвечает: — Твоё рождение спасло меня от одиночества. У Хосока внутри что-то сильно сжимается. Теперь он запутался окончательно. — Мне никогда не было в тягость играть с тобой или делать домашнее задание, никогда я не жалела о том, что провела лишний час с тобой, а не за учебниками или своими делами. Ты никогда не замечал, что у меня и друзей-то настоящих не было? Но мне хватало тебя. Ты мой лучший друг, Хосок. Я не жалею ни о едином своём действии, которое я сделала для тебя и которое хоть как-то смогло тебе помочь. Ты — моё солнце. Только глядя на тебя я могу широко улыбаться. Будь моя воля, я забрала все твои страдания себе, лишь бы ты не плакал, не терзал себя ими. Я люблю тебя больше, чем кого-либо на свете, — она всё ещё держит его лицо в своих ладонях, утирая пальцами стекающие по щекам слёзы. — И тебе совсем не надо делать что-либо для этого. Я всегда любила и буду любить тебя. Постепенно Хосок успокаивается. Они оба замолкают, продолжая стоять в обнимку. Чон и забыл, когда он последний раз обнимался с сестрой. Оба они были так заняты, что толком и не говорили в последнее время как следует. А надо было, думается юноше. Им следовало бы больше раскрываться друг другу. Давон ведь действительно рядом. Она готова поддержать его, так отчего же он никогда не пользовался этой возможностью? Не хотел взваливать на её хрупкие плечи ещё большую ответственность? Но ведь они семья. Да и лучше для неё знать правду, пускай и горькую, чем быть в неведении. Ведь, в конце концов, то, что произошло только что, должно было когда-то случиться. Каждый человек словно сосуд, который всегда наполнен эмоциями и чувствами, будь то радость и счастье или же тревога и боль. А сосуд, как и любая ёмкость, имеет свойство переполняться. Именно сегодня чувства, бурлившие в Хосоке, достали до краёв, а после перелились. И если бы он хоть иногда давал им волю, делясь своими переживаниями с сестрой, этого бы не случилось. Девушка наверняка нашла бы способ как успокоить Хосока. Она всегда находила. Давон — его вечная рука помощи, протянутая словно с небес. И иногда ему хватало одной её улыбки и объятий, чтобы стать чуточку счастливее и на мгновение забыть обо всех трудностях. Точно также, как и ей. — Хосок-и? — Давон прерывает тишину, осторожно окликая брата. — Что? — хрипловато спрашивает юноша. — Пообещай мне, что больше не будешь доводить себя до такого состояния. Обещай, что расскажешь мне, если тебя будет что-то тревожить. — Хорошо, — он обещает это не только сестре, но и самому себе. — А теперь иди отдыхай, хорошо? Я знаю, ты сильно устал после тренировки. Тебе нужно хорошенько выспаться. Они отстраняются, не смотря в глаза друг другу. К Хосоку возвращается усталость, и он решает последовать совету сестры. Он желает ей спокойной ночи и тихо прикрывает за собой дверь в комнату. В два счёта Чон оказывается возле кровати и падает на неё лицом в подушку. Он уже готов провалиться в царство сна и протягивает свою руку Морфею. Юноша надеется, что сегодня его не будут мучить кошмары. И прежде чем окончательно провалиться в сон, Хосок понимает, что ошибался. Он думал, что один. Думал, что рядом никого нет и никто не сможет его поднять. Но Давон всегда была рядом, всегда была готова оживить его. И на его бесконечное «почему?» был всего один ответ. Своим рождением он спас Давон от одиночества.