Пустышка

Она его бесила. Раздражала до дрожи. Один только её вид уже выводил из себя. А когда она открывала рот… Боже, как ему хотелось её заткнуть. Дэвид и сам не знал, почему так на неё реагирует. Таких, как она, в Голливуде было сотни. Третьесортных актрисулек, вульгарных бездарностей, возомнивших себя Одри Хепбёрн. Сколько их было, этих наивных дур, с которых он сбил спесь? Но почему именно она приводила его в бешенство, было загадкой даже для него самого. Может быть, дело было в её привычке говорить, не думая, всякую чушь. Она делала это постоянно — вываливала тонну бессмысленных слов, с каждой секундой делая ситуацию хуже и хуже, и под конец её хотелось уже придушить. А может быть, виной тому были её светлые волосы, морской пеной стекающие по её спине. Дэвид всякий раз брезгливо морщился, когда взглядом невольно касался их, блестящих под светом софитов, и думал о том, как же это до омерзительности банально. У его бывшей были точно такие же. Его раздражал её смех. Он был низким, грудным и каким-то бесстыдным. Этот смех ей совсем не подходил. Она смеялась над глупыми шутками членов съемочной группы, касаясь ладонью чьего-нибудь плеча, пока каждый из них хищно пожирал её глазами. Она делала вид, что не замечает, как чужая рука будто случайно ложится на её спину или коленку. Эти сцены она устраивала у Дэвида на глазах, кидая быстрые взгляды в его сторону, проверяя реакцию. Дешевый приём. Но он с нелепым удовольствием попадался на крючок и находил новые причины, чтобы упиваться своим раздражением. Её неспособность запомнить простейший текст из трех реплик доводила его до белого каления. Пусть Дэвид и сделал выводы об уровне её интеллекта уже давно, она непостижимым образом обнаруживала новые способы его удивлять. Пожалуй, некоторые её импровизации были даже удачны, но он не собирался сообщать ей об этом. Но ей и не нужно было знать, она догадывалась без слов, и потому загадочно улыбалась после резкого «Стоп. Снято!», глядя ему в глаза не стесняясь. Излишняя самоуверенность — еще один пункт в длинном списке её недостатков. Она получила роль в фильме без его ведома — ведь бездарностям не место в фильмах Тарино. И этим она бесила его еще сильнее. Впервые за долгие годы успешной карьеры он вновь почувствовал, каково это — потерять контроль. Его власть на съемочной площадке не подвергалась сомнению. Его фильмы — искусство, уникальное видение. Она ворвалась как торнадо, пошатнув устоявшиеся порядки. И ради кино, единственной ценности, Дэвид готов был закрыть на это глаза, признать в тяжелой борьбе с самим собой, что она — не бездарность, что её планка выше, чем мыльная опера на кабельном канале. И на несколько удивительных мгновений, ни больше ни меньше, ему показалось, что её манера болтать без умолку — это мило, волосы идеально подходят её героине, а смех звучит сексуально. Все разбилось в один миг. Дэвид уже давно решил, что больше не умеет разочаровываться, но у неё получилось развенчать его мифы. Слив журналистке вдруг неожиданно для него самого выбил землю из-под ног, врезался под дых да так сильно, что её поступок захотелось назвать громким болезненным словом «предательство». Если бы он попытался, не смог бы сосчитать, сколько раз в желтушных газетенках появлялись очередные сенсации от тайных источников. Но когда вдруг безликий аноним обрел её черты, Дэвид впервые что-то почувствовал. Что-то, слишком уж сильно напоминающее боль. Едкое, горькое, противное. А ей было совсем не жаль. Он ни на секунду не поверил в её пустые, неискренние слёзы, лишь убедился, она — бездарность. Фальшивка. Мог бы порадоваться, что оказался прав на её счёт, но было только противно. И от самого себя почему–то тоже. Теперь Дэвиду оставалось только выкинуть её из головы. Это должно быть не сложно. Ведь таких, как она, в Голливуде было сотни. Уж ему ли не знать. Проходит месяц длиною в целую вечность, и всё летит к чертям. Они встречаются на вечеринке. Сталкиваются взглядами сквозь толпу подвыпивших сливок высшего общества. Она в черном платье с разрезом до середины бедра — вполне в её стиле. Волосы небрежными волнами лежат на плечах и спине. Отстраненная, почти равнодушная ко всему вокруг. Замечает его и будто оживает. Она смотрит ему в глаза, не отрываясь, не прячет взгляд. Губы трогает легкая, мимолетная улыбка. Сердце падает куда-то вниз, люди, чужие и лишние, растворяются словно тени, музыка замолкает и превращается в звенящий гул в ушах. Они смотрят друг на друга, кажется, несколько часов. Должно быть, Дэвид выглядит со стороны ужасно глупо — замер в нелепой позе и не может оторвать взгляд от неё, пока неверный розовый свет играется с её кожей и волосами. Она вдруг резко отворачивается и стремительно уходит куда-то вглубь дома. Он идет следом, ловко избегая пьяных знакомых. В пустом коридоре никого нет. Музыка едва слышно, словно сквозь вату, ненавязчиво нарушает тишину. Одна дверь приоткрыта, и он заходит, отчего-то чувствуя, что делает решающий выбор. Она снова смотрит на него, ничего не говоря. Выглядит потерянной в чужой спальне, неловко заламывает длинные пальцы. Дэвид закрывает дверь, и она отсекает все лишнее между ними. Они одновременно делают шаг друг к другу, сталкиваются и целуются как сумасшедшие. Жадно, горячо, почти отчаянно. Он толкает её к стене, задирает теплое нежное бедро, резко сжимает, и она в ответ слабо стонет в поцелуй, хватает его за воротник рубашки. От лихорадочных поцелуев кружится голова и перехватывает дыхание. Он касается её шеи губами, пока его руки, словно в попытке почувствовать её всю, оставляют горячие следы прикосновений на теле. Он не знает, играет ли она сейчас, или все это, дикое, крышесносное, совершенно безумное между ними по-настоящему. Даже когда она хрипло шепчет его имя, тяжело дышит и цепляется за его рубашку, оставляя, он уверен, красные следы на коже, Дэвид не знает, притворство ли это. Потому что на самом деле, он признается самому себе, что она не пустышка. Не фальшивая бездарность среди сотен таких же. — Дэвид. Собственное имя её прерывистым шепотом звучит незнакомо. Она берет его лицо в свои ладони. Её кожа мягкая и теплая. Хочется прикрыть глаза от выворачивающих наизнанку ощущений. — Прости меня. Она добивает его. В глазах самое искреннее раскаяние. Теперь назад пути нет. — Молчи, Эмма. Дэвид знает лучший способ заставить её замолчать. И он снова целует её.