На пороге

Николай почти на ощупь идет за Гуро по темному коридору, соединяющему столовую и гостиную. Сегодня неожиданно не стали зажигать свечи, как это делали до этого, но на вопросы Яков Петрович только отмахивается: — Не всегда нужен свет, чтобы найти что-то, Николай Васильевич. И Николаю приходится волей-неволей привыкать к темноте. Пару раз он почти натыкается на Якова Петровича, которому полумрак совершенно не мешает идти. — Я вырос в этом доме, — пояснит Гуро, когда Николай, извинившись во второй раз, смущенно опускает голову, — давайте руку. — Что? — Дайте руку, так проще идти, — и Яков Петрович первый перехватывает пальцы Николая и переплетает их со своими. От неожиданного прикосновения сердце почему-то пропускает удар, а в голове совсем некстати вспоминаются слова старухи: «В Петербург придёшь, судьбу найдешь». Странно, но Николай их всегда связывал с Яковом Петровичем, их встреча была не случайной, после этого они поехали в Диканьку, а потом… Потом Яков Петрович раскрыл свои истинные мотивы, зачем он взял с собой в Полтаву странного припадочного молодого писаря. — Яков Петрович, долго нам еще? Гостиная же недалеко, а мы как будто через весь дом уже прошли. Гуро ничего не отвечает, продолжая упрямо идти вперед и вести за собой Николая. Кажется, они никогда не дойдут до гостиной, но неожиданно Яков Петрович останавливается и толкает свободной рукой возникшую перед ними дверь, после чего первым выходит. Николай с удивлением озирается по сторонам: открывшаяся дверь ведет в гостиную, но это совершенно не тот путь, по которому он ходил всё это время. А когда Гуро закрывает дверь обратно, и Николай оборачивается назад, с удивлением осознает, что не видит её — дверь совершенно сливается с остальной стеной. — Удивительно, не правда ли? — усмехается Яков Петрович, — мы с вами шли другой дорогой. Признайтесь, вы раньше эту дверь не видели, не так ли? — Действительно, — почему-то шепотом отзывается Гоголь, — значит, потайной ход? А как открыть с этой стороны? По лицу Гуро скользит хитрая улыбка, он подходит к висящему прямо над дверью канделябр, берется одной рукой за него и поворачивает вправо. — Рычаг! — в искреннем восторге восклицает Николай, — но неужели этот ход ведет только из столовой в гостиную? — Конечно, нет. Этим путем можно попасть в любое помещение усадьбы, главное, найти туда вход. А заканчивается этот ход за её пределами, прямо перед мостом. Я вам как-нибудь покажу. — Я люблю такие секреты, — совершенно по-детски улыбается Николай, не замечая, что Яков Петрович наблюдает за ним, склонив голову набок. — Голубчик, а вы попробуйте, ради интереса найди такую же дверь в своей комнате, — предлагает он. Гоголь кивает — чем не интересное занятие скоротать вечерок? — Тогда вперед, — улыбается Яков Петрович, — не заблудитесь, Николай Васильевич. Гоголь срывается с места и бегом преодолевает два лестничных пролета в свою комнату. Ощущение загадки мигом вытесняет страх. Поначалу Николай ощупывает все картины, канделябры, столбики на кровати, потом начинает простукивать стены, но все они отвечают глухим стуком. Через полтора часа Гоголю уже кажется, что Яков Петрович солгал, но всё еще ищет, хотя надежда исчезает с каждой минутой. Наконец Николай в изнеможении сползает по стене на пол и некоторое время сидит неподвижно. Взгляд его уныло скользит по комнате, а затем резко останавливается на ковре рядом с кроватью. Что-то в нем заставляет Николая подползти к нему поближе и щупать рукой. Так и есть, что-то металлическое ощущается прямо под ладонью, и Гоголь сворачивает ковер в сторону. Прямо перед ним в полу небольшой круглый люк. Дверь с трудом поддается пальцам Николая, и он с любопытством заглядывает вниз: чернота. Гоголь поднимается с пола за свечой, после чего различает лестницу, ведущую вниз. Зажав свечу в одной руке, он медленно спускается вниз. Ступенек оказывается немного, и вскоре Николай оказывается в таком низком коридоре, что приходится передвигаться едва ли не на четвереньках. Спустя почти час после того, как ушел к себе, грязный, пыльный, с растрепанными волосами, Николай едва ли не вываливается на пол в незнакомой комнате. От падения его удерживают крепкие руки. — Вы молодец, — на ухо шепчет Яков Петрович, встряхивая его и оглядывая неказистый вид. Николай оглядывается по сторонам и понимает, что ход привел его точнехонько… в спальню Якова Петровича. — Почему ваша комната? — изумленно спрашивает Гоголь, — вы знали! — Разумеется, знал. Николай Васильевич, голубчик, я ведь уже говорил, что вырос в этом доме. Ему очень много лет. Многие тайные ходы строились моими предками, которые хотели превратить семейное поместье в дом, где можно хранить секреты. Идёмте, — Гуро мягко улыбается и осторожно берет его за руку, — вам нужно умыться.

***

— Я совсем рядом… Ты должен пойти со мной… Николай… Гоголь вздрагивает и просыпается. Снова этот шепот. С такими разговорами он точно сойдет с ума. Сердце в груди колотится как бешеное. Нужно немедленно найти ту книгу, в которой, возможно, есть ответы на его вопросы. Николай поднимается, рывком отбросив одеяло, накидывает на плечи халат, берет небольшой подсвечник с прикроватного столика и тихо выходит из комнаты. В доме темно, всё спят. Гоголь старается идти очень тихо, но под ногами предательски скрипит пол, что совсем не на пользу встревоженному ночными кошмарами Николаю. Библиотека встречает его острым запахом пыли и старых книг. Вздрагивая от любого шороха, Николай хватает со стола стопку книг, которую оставил днём, и начинает ожесточенно листать ту самую. Как назло, он не запомнил ни обложку, ни автора. — Так, что тут…. «Мара — богиня зимы, зимней стужи, болезней и смерти у древних славян. Имеет два облика. Первый облик символизирует конец зимы, где Мара предстаёт в образе старухи. Второй облик осенью и начале зимы — молодая девушка с длинными черными волосами. Её символы — серп и человеческие черепа. Мара сторожит границу двух миров Яви и Нави, часто выступает в роли проводников душ…» — Праздник Масленицы вам ни о чем не говорит? Николай вздрагивает и едва не роняет книгу из рук. — Обязательно так пугать? — Простите, голубчик, не удержался. Любопытство, сами знаете, не порок, особенно для следователя. Я услышал, как вы выходили из комнаты, и понял, что вы придете сюда, — Яков Петрович выходит из тени, на несколько секунд трансформируясь в воспаленном мозгу Николая — на бледном лице пугающие абсолютно черные глаза. Но это только обман зрения. — Масленица, Николай Васильевич. Праздник, напрямую связан с вашей богиней зимы. Это ведь её чучело сжигают на Руси вот уже столько веков. Мара, или же Морана созвучна со словом «мор», то есть, смерть. И вы говорили, что видели во снах и у озера старуху. Нашли мы вашу почитательницу, драгоценный мой Николай Васильевич, — Гуро усмехается и забирает из дрожащих рук Николая старый фолиант, — значит, вот с кем мы имеем дело. — Что… что она от меня хочет? — надломленным голосом спрашивает побледневший Гоголь. — Для начала успокойтесь, голубчик. Вы еле стоите на ногах. Присядьте, — Яков Петрович подхватывает его под локоть и подводит к креслу. Николай тяжело опускается в него и замолкает. Несколько минут в библиотеке стоит тишина, от которой звенит в ушах. Николай чувствует, как легкая дрожь пробирает все тело, а сердце учащенно бьется. — Посмотрите на меня, — мягко говорит Яков, присаживаясь на подлокотник. Гоголь медленно поднимает голову, в его ясных глазах не страх, но такая безнадежность, что это пугает. Легкое прикосновение к своей щеке Николай замечает не сразу, но моргнув, с удивлением понимает, что Яков Петрович улыбается ему неожиданной нежной улыбкой. — Вы еще такое дитя, Николай Васильевич… Вы боитесь, но по-хорошему, бояться стоило бы вас. — Я не… — договорить Николаю не дают, накрывая его уста чужими губами. Яков уверенно кладет ладони ему на плечи, притягивает к себе, словно укрывая от всего мира. У Николая мгновенно кружится голова, когда он, отстранившись, снова смотрит на Гуро мутными глазами. — Яков Петрович… — выдыхает он, но Гуро только качает головой. — Не думайте сейчас ни о чем, яхонтовый мой. Не думайте, не бойтесь и не отталкивайте. Хотя бы один раз в жизни. И Николай не спорит, не пытается сбросить со своих плеч чужие руки, не пытается уклониться от чужих губ. Ладонь Якова, обжигающе горячая, скользит за ворот его рубашки, касается гладкой кожи. Слабый стон вырывается у Николая, когда чуткие пальцы Якова скользят по острым позвонкам на спине. — Пойдем со мной, душа моя, — Гуро тянет его из кресла, и Гоголь, шатаясь, словно от выпитого вина, следует за ним не раздумывая. Яков ведет его вглубь библиотеки, к широкому дивану в самом конце у стены, укладывает его, взволнованного и отзывчивого, порывисто расстегивает пуговицы на своем сюртуке. — Позвольте… мне, — рвано выдыхает Николай, потянувшись к его рубашке. Яков позволяет. Прикосновения его медленные, неуверенные, руки немного подрагивают от волнения, но Николай всё-таки стаскивает с его плеч рубашку, проводит холодными ладонями по обнаженной коже, целует впадинку между ключицами. — Хороший мой, — ласково шепчет Гуро, нежно целуя его в висок. Юноша на миг замирает, когда Яков расстегивает и стягивает с его ног брюки и исподнее, но тут же обнимает его за шею, выгибается в сильных опытных руках. Яков не торопится, знает, как больно, страшно, волнительно. Не такого первого раза он хочет для Николая. Поэтому чуткими пальцами нежно проводит по узким бедрам, понятливо разведенным. — Вы, если забоитесь, скажите мне… Или если больно… Но Николай мотает головой, закусив губу, и сильнее притягивает Якова к себе, прижимаясь кожа к коже. Вздрагивает от неожиданного и смелого прикосновения, какого никогда не смог сделать сам. Какой он чувствительный, отзывчивый и голодный до нежности, до ласки. Зарыться пальцами в черные пряди, поцеловать — и уже от этого млеет Николай, закрыв глаза в сладостной неге, шепчет еле слышно его имя.