Формула любви: Смерть плюс Смерть равно ... ?

Ханахаки — самая страшная болезнь. Одно это слово вызывает ужас и трепет. Ханахаки — болезнь не взаимной любви, болезнь, при которой заражённые умирают в адских муках, в полном одиночестве и в тишине, разрезаемой лишь их предсмертными хрипами и кашлем с кровью с цветами. Ханахаки — болезнь с двойным дном. Жизнь или смерть. Либо ты, либо тот, кого ты любишь. Либо вы оба. Что ты выберешь? Ханахаки — болезнь, передаваемая через поцелуи и кашель, воздушно-капельным путём. Внутри заболевшего в течении трёх месяцев растут цветы, убивающие его. Чем дольше человек болен, тем тяжелее ему дышать, тем больнее бьётся его сердце. В итоге он умирает от удушья, если не от нестерпимой боли. Ужасная болезнь. Но излечимая. Всего-то надо признаться тому, кого любишь, и всё пройдёт, если он примет тебя и поцелует.

Но только если примет и поцелует. Не иначе.

Но как правило, мало кто принимает. И на то есть повод. Если причина болезни не любила заболевшего, иными словами, любовь была не взаимной, то после поцелуя влюбленный излечивался, а вот отвергший заражался. Ханахаки — болезнь на проверку истинности чувств, в конце которой каждый получал один из двух приговоров: жизнь или смерть. Ханахаки — болезнь, которой боялись все и которая была достаточно редкая, но всё равно имела один из самых больших процентов смертности. Даже если чувства и были взаимными, люди часто отвергали свои заболевшие половинки, сомневаясь в действительности собственных чувств и боясь в итоге умереть. А заболевших презирали и избегали. Хоть они и могли избавится от болезни, передав её тому, кто отверг их, но они так же являлись разносчиками заразы, ведь при кашле выделялась пыльца, которая, попав в организм любого человека, запускала механизм болезни. Больных избегали, бывало даже, убивали. Но редко. Обычно их просто сторонились, даже родственники забывали о них, хоронив заранее, ещё до того, как человек, скорчившись на полу от нестерпимой боли в лёгких, задохнётся от собственной любви. Ханахаки была настоящим тестом на чувства, игрой в рулетку. В отчаянии некоторые заболевшие начинали преследовать свои половинки, которые не ответили им взаимностью, и насильно целовали их, избавляя себя от смерти и передавая её тому, кого некогда любили. Больных боялись. Их избегали. Их считали мертвыми ещё за долго до того, как они действительно умирали. Ханахаки — это болезнь, которая загоняет в угол, хватает тонкими стеблями цветов за органы, сдавливая их и чуть ли не расплющивая, это болезнь, которая задаёт лишь один вопрос: «Кто умрёт: ты или тот, кого ты любишь?» И ответ на этот вопрос и является проверкой чувств, ведь даже если любовь и взаимная, мало кто соглашался рисковать своей жизнью, чтобы спасти того, кого, он считал, любил. Ханахаки — болезнь, позволяющая людям выводить их собственные формулы любви, разве что обычно эти формулы несли в себе неутешительный результат, презрение, обиду, ненависть и разбитые сердца, которые вскоре переставали биться, через которые прорастали цветы и красивыми бутонами распускались над гниющими трупами. Люди эгоисты. Они не рискуют ради других, они пекутся лишь о своей шкуре. Люди… Никто не хочет умирать. Особенно из-за собственных чувств. Но кому-то всё равно приходится делать выбор. И решать, кому жить, а кому нет. Когда Эми увидела на своей ладони кровь вперемешку с головкам синего чертополоха, то поняла, что выбора у неё нет.

***

Синеголовник плосколистный — вид колючих растений, которые в народе получили название синего чертополоха. Растет обычно в полях невысокой травой, похожей на кустики, имеет бледно-зелёной, с лёгким пыльным оттенком, словно забытые воспоминания, цвет. А на концах его тоненьких стебельков, есть небольшие головки, которые во время цветения становятся голубыми или синими. Именно это растение и убивало девушку. Фукукадо не сразу поняла, что больна. Сперва лёгкий кашель, но ведь с кем не бывает? Простуда, не иначе, нет смысла для беспокойства. Немного таблеток, может, в крайнем случае, антибиотиков, чуточку горячего чая и капельку вечернего отдыха дома под теплым одеялом и с тихим шорохом включенного телевизора, который девушка всё равно не будет слушать, на фоне. Может быть, немного капель от насморка, парочка лекарств от хрипоты, два денечка в шарфе и щепотка сна на работе — и болезнь пройдёт. Не будет ни кашля, ни пересыхания горла, ни сипящего шепота, вместо привычно звонкого, как колокольчик, голоса, ни странной боли в груди и в лёгких, появившихся на второй день — от кашля, наверное — ничего этого не будет. Болезни не будет. Но третий день встретил Эми приступом адского кашля и ощущением рвоты. А потом она увидела на руке вперемешку с кровью чертополох. Благо, был выходной и Фукукадо не нужно было никуда идти. Мисс Шутка не верила, но каждый новый приступ кашля сопровождался кровью и парой пепельно-синих колючих лепестков. Сомнений быть и не могло: она больна и больна не простудой, не гриппом, не-ет. Она больна ханахаки. Больна ханахаки. Звучит, как приговор. Приговор на долгую и мучительную смерть, окрашенную в кровавый и выложенную из чертополоха. Теперь Эми заразна, её будут избегать. Она, по сути, уже умирает внутри, блекло-синее растение с каждым днём будет пускать свои корни всё глубже и глубже в её плоть, будет питаться влагой её организма, и создавать семена, которые будут давать начала новым кустикам чертополоха, обвивающего органы девушки, заполняющего её полностью и не дающего нормально дышать. Рано или поздно, когда окружающие поймут, что Шутка заболела ханахаки, она станет изгоем. Друзья отвернуться, будут шугаться и издалека сочувствовать её горю, но никто — никто! — не подойдёт и по-дружески не обнимет её, не потреплет по голове и не скажет: «Держись, я с тобой». Только вот держаться не за что, надежды нет, да не за кого: никто не решится быть рядом с Эми — слишком высока вероятность ненароком заразиться. Фукукадо больна. Она обречена. Обречена на смерть в пустоши своей скромной квартирки в полном одиночестве. И, наверное, последним, что услышит девушка в своей жизни, будет её предсмертный хрип, вызываемый рвущим глотку чертополохом с кровью. Эми целый вечер проходила как в забытье, то истерично смеясь, то плача и всё время пытаясь понять: когда и где она подхватила ханахаки? С больными Эми не контактировала, разве что по глупой случайности где-нибудь на улице и в магазине. Девушка рылась в своей памяти, пытаясь понять это. В магазине? Три дня назад она как раз ходила в магазин. Но от кого же? От милой женщины в застиранном платье, покупавшей тортик, очевидно, для какого-то важного семейного праздника? Или же от молодого парня, стоявшего позади очереди с батоном и сигаретами в руках? А может от мальчика, решившего сделать себе пир, пока родителей дома нет, и закупиться кока-колой и чипсами вместе со жвачкой? От кого? А если не в магазине, то на улице? Ох, тут и не определить, от кого. Может, от мужчины в старомодном костюме, от ребёнка, разбившего коленку и плачущего из-за этого, или от молодой девицы, вызывающего вида? От кого? И где? Увы, но это узнать было невозможно. Да и не так важно, ведь намного значимее был результат: колючий чертополох на перемазанной кровью руке. Чертополох. Одно слово. Казалось бы, такое милое растение, похожее на выцветавшую фотографию, которая таит в себе давно утерянные памятью воспоминания. Чертополох — небольшой пыльно-зелёный с лёгким синим отливом кустик, никому не мешающий, но и не подпускающий к себе. Кустик, защитой которого являются колючки, неприятно царапающие тело, стоит задеть его. Но уже спустя пару дней болезни только от упоминания этого растения Эми начинала безумно смеяться. Чертополох. Из-за его колючек Мисс Шутка остро чувствовала, как он обвивает её органы, прорастает внутри неё, пробивает плоть корнями и заставляет выть. Острые листья царапали внутренности, соединительные и мышечные ткани, из-за чего каждое движение сопровождалось порцией острой боли. Чем быстрее шло время, тем больше чертополох заполнял девушку, забивал её, мешал, всё время колол внутри, заставляя Фукукадо плакать в подушку ночами. Но даже этого она не могла сделать так, как ей хотелось. Спустя месяц чертополох овладел её организмом, обвил все её органы и начал заполнять лёгкие. Каждый лишний вздох, каждый ничего не меняющий всхлип отдавались острой болью в груди Эми, заставляя её чувствовать, как при дыхании колышутся в её израненных лёгких ещё совсем молодые ростки чертополоха. Интересно, от чего девушка быстрее умрёт: от удушья, от боли или от того, что колючки повредят что-нибудь в ней? Фукукадо ставила на последнее. Шанса на спасение не было. Тот, кого она любила, всю жизнь отвергал её, не внимал её словам и, очевидно, на дух её не переносил. Айзава и терпел-то её лишь потому, что на работе личные отношения не должны играть роли, ведь иначе… Иначе может произойти непоправимое: могут погибнуть не только герои из-за разладов и разногласий, личных неприязней друг к другу, но и мирные жители. Шота предпочитал работать один, но и в команде он умел не хуже находится. Раньше иногда Шутка работала с ним, точнее, они вместе попадали в передряги, ведь жили-то в одном районе, и из этих инцидентов они успешно выбирались, благодаря слаженной работе. Но даже так, Эми прекрасно видела, что Айзава лишь терпит её. Не смешивать работу и личные отношения — этого простого правила он придерживался. Фукукадо грохнулась на свою кровать и стала прислушиваться к гробовой тишине вокруг. Даже часы не тикали — сейчас девушка жалела, что у неё нет тикающих, «шумных» часов. Они могли бы хоть иногда разрывать пелену из этого беззвучного покоя, отвлекали своим механически мёртвым тиканьем их владелицу от её хриплого дыхание, когда, казалось, с секунды на секунду она вновь зайдётся в приступе кровавого кашля, по итогу которого в её руке будет ещё одна веточка чертополоха. Но нет, часов не было и желанного тиканья тоже. Только Эми. Она одна. Умирает. Как и положено с ханахаки. Уже прошло два месяца с тех пор, как Эми заболела, но девушка давно поняла, что её смерть ближе, чем кажется. Чертополох активно растет в ней, царапает её органы, она не только есть, но и пить нормально не может: всё горло в мелких царапинах, из-за которых во время умывания девушка выплёвывает кровавую воду. От этих колючек отведенное время резко сокращается. Её жизнь теперь измеряется не днями, а часами, если не минутами. Фукукадо вздохнула, прикрыла глаза. Как только она узнала о своей болезни, то стала ходить в медицинской маске, не желая заражать других. И это длилось довольно долго, пока каждый приступ кашля не стал сопровождаться неудержимым харканьем кровью вперемешку с чертополохом. Тут уже скрывать ничего не получилось. Девушку отправили в отставку, как она и предполагала. И вот Шутка уже неделю не работает и смиренно ждёт своего конца дома.

Одна.

На глаза навернулись слёзы. Эми было обидно умирать такой глупой смертью, но иначе она не могла. Девушка не могла и не хотела спасать себя за счёт смерти Шоты. У неё просто не получится. Да и… Какой она после этого герой, если променяет чужую жизнь на свою? Жизнь Сотриголовы была для Шутки дороже всего, ведь лишь одна мысль о нём могла заставить Фукукадо улыбаться как чокнутую. Хотя она и была чокнутой влюблённой, готовой умереть ради жизни Айзавы. Точнее, она уже умирала. Тишина давила, заставляла думать о том, о чём совершенно не хотелось. Об Айзаве. Об их первой встрече, о том, как девушка усмехнулась, увидев эту «кучу мрачной картошечки», и стала шутить. И шутила обо всём подряд: о погоде, о его стиле работы, о его причуде, о нём… А когда узнала, что Шота неравнодушен к котикам и одинок, то просто загорелась желанием пропустить пару шуточек про это. Правда, её «пара шуточек» быстрее вылилась в целый сборник анекдотов, однотипных, скучных и не смешных, как однажды выразился Сотриголова. И вскоре ни одна их встреча не проходила без коронной фразы Эми: — Стёрка, женишься на мне? Женись! Шутка уже и не помнит, когда впервые произнесла эту фразу, зато помнит, что каждый раз Шота мрачно отвечал «нет», а Эми ярко и громко смеялась, смеялась до слёз, чтобы заглушить эту ноющую боль в сердце, взявшуюся неизвестно откуда. А потом она поняла, откуда это странное покалывание в груди, Фукукадо поняла, что этот замкнутый мужчина ей нравится. Но это было трудно понять. Айзава ответственный, это качество явно притягивало. А ещё он был таким невесёлым, что Мисс Шутка всё время пыталась его рассмешить, полагая, что это и есть одна единственная причина, почему её тянет к нему. Но всё сломал один день, когда она увидела его с другой девушкой, с которой он говорил и немного улыбался. Несильно, не радостно, нет, не так. Он улыбался слегка, словно из приличия, но то и понятно: очевидно, он что-то объяснял девушке, возможно, как пройти куда-нибудь. После Шутка позаботилась и окольными путями выяснила, что эта юная особа действительно была лишь прохожей, которой Айзава помог, будучи при исполнении своих геройских обязанностей. Но в тот день сердце особо неприятно йокнуло, а руки и ноги свело, словно на Фукукадо лил ледяной дождь уже несколько часов подряд. Она зябла, мёрзла, хотя было лето и солнце неистово палило. Тогда даже Сотриголова поинтересовался, не заболела ли она, увидев её в первый и в последний раз без озорной улыбки на лице. А потом Эми заметила, что Шота не такой уж невесёлый, как ей казалась. Просто юмор у него граничит с издевательством и сарказмом. Нет, Мисс Шутка вертелась рядом с Айзавой не потому, что он не улыбался, а потому, что он её притягивал. Ей было хорошо в его обществе, она его любила.

А он её — нет.

Эми усмехнулась и вытерла выступившие слезы. Айзава всегда был беспощаден, хотя, это скорее можно назвать правдив. Мужчина никогда не смотрел в её сторону, никогда не улыбался ей в ответ, никогда не был с ней ласков и нежен, словом, не пользовался её расположением к нему. Шота ни разу не дал ей ложную надежду. Как только их дорожки разошлись, Фукукада заметалась, но смогла раздобыть адрес и номер Айзавы. Точнее, уже через неделю у неё был полный список: адрес его жилья, адрес академии, несколько рабочих телефонов Сотриголовы, два номера его личных симкарт и даже номер его квартиры на домофоне. Девушка стала звонить мужчине каждый день, вместо приветствия восклицая: — Хей, женишься на мне? А в ответ всегда получила такое мрачное и уставшее, явно произнесённое не выспавшимся человеком «нет». Как и раньше, как и всегда. Другого не ожидалось. А уж когда они оба стали учителями в академиях, то поводов для звонков стало вдвойне больше и Эми не брезговала этим пользоваться. Звонила, чтобы посоветоваться, уточнить, пожаловаться, посетовать, рассказать про своих непутёвых учеников или же, наоборот, похвастаться их успехами, обсудить общие для всех учителей проблемы… В общем, причину для лишнего звонка она всегда находила, иногда даже не замечая, что болтает невесть о чём с Айзавой по несколько часов на дню. Только вот последнюю неделю она ему не звонила. Не хотела. Первый месяц своей болезни она ещё держала с ним связь, разговаривала, непринужденно болтала, в общем, доставала своим телефонным присутствием. А сейчас… Нет, сейчас нельзя. Голос Фукукадо совсем потускнел, лишился красок жизни и ноток веселья, стал сухим, каким-то потрескавшимся, как земля в летнюю жару, и шутки Эми уже не звучали так смешно, из-за такого голоса они быстрей пугали и заставляли вздрагивать. И шутки стали выпадать из головы, сейчас девушке было не до них — боль затмевала ей рассудок, вытесняя от туда всё, даже её излюбленные приколы. Да и говорить было больно. И страшно. Эми вздохнула, переворачиваясь на другой бок. Больно. Опять. Можно было бы привыкнуть, но нет: не получалось. Шутка лишь может приготовиться к ощущениям, но никак не привыкнуть к ним. Она чувствует, как при любом, даже самом незначительном, движении чертополох царапает её изнутри. Девушке больно есть, ходить, дышать… Фукукадо с содроганием в сердце, которое уже давно обвито чертополохом, думает, что же будет, если она поглубже вздохнет, вздохнет полной грудью? Наверное, чертополох просто разрежет её лёгкие и она умрёт. Эми боится дышать. Боится двигаться. Боится просыпаться каждый день и понимать, что её ханахаки — не дурной сон, а реальность. Она боится кашлять и постоянно видеть у себя на ладони кровь, в которой находятся стебли и головки колючего чертополоха. Фукукадо боится открывать глаза по утрам и считать дни до собственной смерти, она боится смотреть на свою кровать, на подушку, залитую кровью и уже пропитавшуюся ей, наверное, насквозь и покрытую выхарканным чертополохом, ведь убирать смысла уже нет. Конец близок.

Мисс Шутка просто боится умирать. Но иного выхода нет. Она уже сделала свой выбор. Она выбрала смерть.

Эми положила руки под голову и прикрыла глаза. Каждое движение доставляло ей уйму боли, она уже чувствовала, что лёгкие не только обвиты и истерзаны чертополохом, но и заполнены им. Любое слишком резкое движение могло привести к очередной царапине, которая могла по нелепой случайности обернуться внутренним кровотечением, приведшем бы к летальному исходу. Интересно, сколько Шутка ещё проживёт? День, два? А может быть, три? Девушка усмехнулась и тут же зашлась в приступе смертельного кашля, попыталась свести нервные содрогания тела из-за недостатка кислорода к минимуму. Но получалось плохо: в глазах темнело, они слезились, а закрывать их было страшно, ведь совсем не факт, что девушка сможет их вновь открыть. Плечи рванно дёргались, Фукукадо пришлось присесть, чтобы не задохнуться в собственной крови, выходящей наружу вместе с кашлем и чертополохом. А всё из-за того, что Шутка усмехнулась. А ведь ей было действительно смешно, до ужаса смешно: три дня. Да как же. Слишком много. Эми с ужасом кашляла и понимала, что чертополох неприятно царапает горло, словно пытаясь порвать девушку изнутри. Хотя, пожалуй, в конечном итоге именно это он и делал. Ранки хоть и были маленькими, но такими частыми, а постоянное отхаркивание чертополоха не давало им заживать. Казалось, что некоторые из них постоянно кровоточили, ведь сухость в горле сопровождалась солоноватом привкусом. Привкусом крови. Наконец, Фукукадо с горем пополам, через боль и слёзы, со звенящим в голове и отчаянным желанием жить или хотя бы продлить свою жизнь на пару мгновений отхаркала это колючее растение. С ладони капала алая кровь, а очередная веточка синеголовника плосколистного смиренно покоилась на руке Шутки. «Вот почему я заразилась этой ханахаки?! Всё же было прекрасно! Почему?!» В сердцах Эми сжала чертополох, но тут же ойкнула и выронила его на пол. Больно. Растение не пощадило девушку, и теперь оно сильно укололо её. Ранки не было, царапина оказалось почти невидимой, но ощутимой: задетое место жгло и покалывало, оно пульсировало. Фукукадо смотрела на эту упавшую веточку и ей хотелось истерично смеяться. Скоро, уже скоро её найдут в этой квартире мертвой, лежащей на кровати, а из её рта, её глазниц, даже из-под её ногтей и то будет расти чертополох! Возможно даже, что сами глаза повиснут где-то на выросшем растении и будут пялится в пустоту с осуждением и мольбой о помощи. А может, труп девушки найдут не сразу, и глаза успеют сгнить, начнут разлагаться… А ногти будут сломанными, потрескавшимися до самых оснований, а кровь уже запечется и превратиться в тёмно-бардовую корочку, как глазурь у просроченных тортов, которые пытаются впарить неразборчивым покупателям предприимчивые продавцы. Только это будет не сладкая глазурь, а самая настоящая солёная кровь. Хотя… Со временем кровь теряет свой вкус, так что она будет уже не солёной, а засохшей и превратившейся в подобие глины. И эта пыльно-синяя, испачканная в крови веточка будет всё также одиноко лежать на полу, как и мертвая девушка на кровати. А когда тело станут уносить, то эта корочка вновь потрескается, но кровь не потечёт, не-ет. Крови к тому моменту в организме уже не останется, в прочем, как и влаги. Корочка просто начнёт крошиться, а когда она вся исчезнет, взору уносящих тело откроется тёмное, протухшее мясо, лишённое влаги. Эми будет похожа на какое-то высушенное растение, может, на чернослив или изюм, некогда бывшим таким живым и сочным. Хотя в тот момент она и будет растением — чертополохом. Сейчас он стал её частью, а когда Фукукадо умрёт, то станет его удобрением, они поменяются ролями, и уже она будет являться элементом колючего кустика, использующего остатки её тела как благоприятную почву для дальнейшего прорастания. И если Шутка станет частью растения, то можно ли сказать, что и она сама станет растением? В какой-то мере это будет правильное утверждение. Эми не подняла упавший чертополох. Она лишь вновь положила голову на подушку, улеглась, прикрывая глаза в надежде заснуть. Во время сна Мисс Шутка не чувствовала боли, поэтому пыталась как можно больше спать. А может, чувствовала, да только не помнила об этом. В любом случае, сон освобождал её от оков болезни, позволял ей на время убегать от жутких спазм во всём теле. И неважно, что сейчас было утро, неважно. Главное — поспать. Раньше Фукукадо не умела засыпать, не понимала, зачем это нужно, когда в мире столько интересных вещей. Редко, лишь когда она очень уставала, Эми могла спасть по десять часов. Обычно же — не больше семи, а то и меньше. И она высыпалась. Но сейчас Шутка хотела спать и не потому, что её клонило в сон, а потому, что так было проще, более безболезненно. Сейчас девушка ценила бесценные часы забвения без боли. Сейчас она лежала на кровати целыми днями, почти не шевелясь и пытаясь заснуть. Фукукадо сделала неглубокий вздох, неровно выдыхая и чувствуя ломоту в лёгких. Она скоро умрёт, её время утекает так же быстро, как и вода из сита. Шутка понимала это, но ничего не предпринимала. Эми уже сделала свой выбор — она выбрала смерть. И теперь единственное, что ей оставалось, так лежать, хрипло дышать и временами, при особо глубоких вдохах, содрогаться от острых спазм, думая, проснется ли она завтра, откроет вновь глаза, вернётся ли из царства Морфея. Но её мысли прервал нервный стук в дверь. — Ты здесь?! Ты жива?! Эй, открой! — вопил знакомый действительно до боли во всём теле из-за болезни голос Айзавы, — Шутка, чёрт тебя побери, открой немедленно! Ты слышишь?! Я сейчас дверь выломаю, я обещаю! Эми открыла глаза.