Солнце под боком

      Странно было это — ощущать ровное дыхание под боком, понимать, что обнимающий его теплый комочек — его маленькая собственность, солнце, которое хотелось обнимать вечно, хоть оно иногда и обжечь могло, и по тыкве дать. Вроде мило, но с другой стороны Арс все никак привыкнуть не мог. Данила был маленький и слегка худощавый, длинные пряди лежат на подушке, губы приоткрыты — точно маленькое солнце. А ведь и не поспоришь с этим: светлые волосы, светло-карие глаза, веснушки — чем не солнышко?       Но все же — жуткая неловкость одолевала Арсения. Ну, обнимает, да, но он же спит. Рыжий мог не сомневаться в том, что в другое время блондин дал бы ему коленом в пах за такое своевольничество, но сейчас он спит, он доверчиво прижимается к Зимнику и бормочет что-то — наверняка что-то невероятно милое, чего от него днем и при смерти не услышишь, фыркнет только, да на детородный орган пошлет; видать, любовь так выражает.       Погладить его по голове получилось как-то само собой. А волосы-то мягкие, шелковистые — и так приятно было до них дотрагиваться, целовать его в макушку и закрываться носом в светлые пряди. Пока он спит, можно было делать что угодно, можно было целовать его щеки, обнимать, говорить всякую милую фигню — неважно уже, ведь Даня спит, против наверняка не будет, и вообще, не пойман — не вор.       Зимник, конечно, поспать любит, не в его это стиле — в пять утра лежать на кровати и, откровенно говоря, любоваться на это милейшее, по его мнению, создание под боком. Дрыхнуть надо в такое время безо всяких вопросов, да как-то само получилось — проснулся случайно, хотел прокрасться к двери и выйти, чтобы покурить, но вот уже час твердит себе, что вот все, вот еще немного, чуть-чуть всего, пообнимается с Даней, поцелует последний раз в макушку да встанет наконец, чтобы выкурить сигарку и вернуться обратно досыпать. Ожидаемо не получалось. Покурить-то он и в другой раз сможет, вопрос в том, когда еще выпадет шанс прижимать к себе Данька и при этом не слышать ворчание и мат.       «Ладно, последний поцелуй, и все, — мысленно твердит Арсений, уже зная, что это ложь. — Ладно… два. Два, и все».       Ни через два, ни через пять, ни через десять поцелуев он ожидаемо не двинулся с места. Кто ж знал, что щеки Данилы так целовать приятно? Что зарываться носом в блондинистые пряди теперь стало его личным фетишом, а привычка к этому выработалась быстрее, чем к самым сильным наркотикам?       Самым милым во всем этом было, наверно, то, как Данечка, маленькое вредное солнце, крепко-крепко обнимал его и бормотал, что любит, что никогда никому не отдаст, что всегда-всегда будет рядом. Как ему, рыжему курильщику, прежде не знавшему такой нежности, сдержать кровь, приливающую к щекам? Как спрятать улыбку и не чмокнуть в носик? Наверно, сдержать это было невозможно.       — Сладких снов, Данечка, — на лице появилась легкая улыбка. Сигареты как-то забылись и навалилась дрема. Ну и пусть. Когда вреднющий блондинистый комочек греет тебя всю ночь, они отходят на второй план.       Арсений все же рискнул и на долю секунды чмокнул Вишневского в губы. После он устроился поудобнее и прикрыл глаза. Спустя пару минут приподнялся Данила. Он коснулся губами уголка губ Сени и прошептал тихонько: «И тебе».       Стоит ли говорить, что все это время никто из них не спал вообще?