Я успею 18

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bangtan Boys (BTS)

Пэйринг и персонажи:
Ким Тэхён/Чон Чонгук, Чон Чонгук/Ким Тэхён
Рейтинг:
NC-17
Размер:
планируется Макси, написано 24 страницы, 5 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Hurt/Comfort Алкоголь Ангст Драма Дружба Курение ООС Отклонения от канона Психология Романтика

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Свешивая ноги с крыши и безучастно разглядывая угнетающее мрачное небо, Чонгук впервые приходит к мысли, что природа действительно не терпит пустоты.

Спасение пришло и к нему.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Part 1.

11 июля 2019, 15:23
– Мы расстаемся, Наён. Чонгук отошел к окну, чтобы скрыть свои эмоции, пряча ладони в карманах своих узких чёрных джинсов и напряженно закусывая губу. Он не хотел смотреть девушке в глаза. Наверное, было просто страшно увидеть там что-то такое, из-за чего желание забить на свои принципы возрастёт в разы. Принятое решение было для него незыблемым. Более того, он давно нашел ему оправдание, которое приходится использовать каждый раз. Он так решил. У него есть на то причины. Стоило ему прикрыть глаза, как со спины послышались тихие приближающиеся шаги. В этот момент захотелось резко развернуться и пойти домой, внушая себе, что всё это была глупая и неудачная шутка. – Зачем… зачем ты такое говоришь, Чонгук-и? – на мужскую спину робко ложится пара ладоней, начавшая осторожно поглаживать его вдоль позвоночника – пару дней назад парень потянул спину на тренировке. – Как ты можешь даже думать о таком, милый? Прямо за своим ухом он услышал тихий судорожный вдох, а на плечо упало что-то мокрое. Чонгук откровенно устал. Он не раз думал о том, когда только начинал свои благие дела, что ему явно будет непросто, впервые стуча в незнакомую дверь, одаривая миловидную девушку тёплой улыбкой и пуская в ход всю свою харизму и нечеловеческое обаяние. Каким бы добрым парнем и отчаянным эмпатом он не являлся, шкала терпения тоже имеет место быть, и сейчас, когда эмоциональное и психическое состояние практически бывшей девушки стало довольно стабильным, настало время уходить. – Наён, – тот поворачивается к девушке, берет её лицо в свои ладони, замечая застывшие в глазах слёзы и немой вопрос «почему?», из-за которого так и хочется взвыть на всю квартиру от чертовой безысходности, и прислоняется лбом ко лбу, стараясь разрядить обстановку слабой улыбкой, хоть и на периферии сознания догадывался, что она ничего не изменит. – Я не могу остаться, – Чонгук не знает, как сделать свой тон ещё мягче и доверительнее, и оставляет на чужих губах невесомый поцелуй. – Я не могу ничего тебе рассказать. Чонгук не знает, на какие ещё рычаги стоит надавить, чтобы остановить эти бегущие по щекам Наён слезы, продолжая качественно доигрывать свою роль: с каждым несдержанным всхлипом и жалостным взглядом желание забить на принципы заодно с давно отработанной техникой резко возрастает. Ему бы сгрести свою круглолицую девочку в охапку, сжать в крепких объятиях и до хрипоты в голосе твердить банальности в духе «я тебя не оставлю», «я бы правда остался с тобой, если бы только смог» и на худой конец «с тобой всё обязательно будет хорошо». Но он просто не может себе такого позволить. Приходится искать особый подход к каждому новому человеку в его периодически обновляющемся списке, подбирая новые маски, эмоции и судьбы, которые приходится отыгрывать, связывать с ними красивый уход. А потом привыкать и проникаться чужими чувствами до того уровня, когда оставлять человека становится самой сложной задачей во всей проводимых операциях. – Я не могу ничего сделать, от меня ничего не зависит, – продолжает парень дрожащим голосом, осторожно выпутавшись из цепкого кольца рук, и делает пару шагов назад, на ощупь находя ручку двери, ведущую в крохотную прихожую, когда девушка отчаянно вцепляется в чонгуков локоть. Он понимал и чувствовал, что его не хотят выпускать из этой квартиры, как минимум не получив никаких объяснений. Казалось, внутри девушки что-то заклинило, произошло короткое замыкание, отчего она замерла с нездоровым румянцем на щеках и красными, распухшими от потока слёз глазами, так и кричащими: «Ты действительно хочешь это сделать? Ты и правда сейчас хочешь меня оставить?» Прости меня, чёрт возьми, ты этого не заслуживаешь … Чонгук еле заметно улыбается уголком губ, всё ещё не понимая, как ему удаётся удерживать на лице спокойствие, перехватывая женскую ладонью со страхом пересечься мимолётным взглядом и оставляя на ней короткий поцелуй, проговаривая с плохо скрываемой дрожью в голове: – Нуён-и, я знаю, ты справишься. Чонгук не помнит: пять минут прошло, десять, полчаса, но квартиру он покинул с жутко пульсирующими висками и легким головокружением. Уперевшись ладонями в перила на лестничной клетке, Чонгук, опустив голову, расплакался.

* * * * *

Ночной Сеул удивлял своей точно сказочной красотой, во тьме которой поочередно зажигались разноцветные огни билбордов, вывесок и навесных светодиодов. И пока из ночных клубов вдали приглушенно доносится музыка, Чонгук, придерживаясь за небольшой металлический столб, садится на край крыши. Вид с таких высоток открывается просто невероятный: весь город раскрывается в новых красках, местоположение позволяет рассмотреть каждую деталь ночной идиллии и пьяных дебошей, каждый квартал превращается в маленький Лас-Вегас. Чонгук слабо ухмыляется этой мысли, наблюдая за мерцающей далеко внизу вывеской, и закуривает, зажимая сигарету губами. – А я уже подумал, перепутал крышу. Ночь соблазняла Чонгука своими гробовым спокойствием и странной манящей аурой. В ней можно было скрыться и спрятать свои недостатки ото всех. Ото всех, кроме лучшего друга, вряд ли когда-то слышавшего о личном пространстве, времени и просьбах. – За эти дни в качалке я стал похож на амбала и перестал быть узнаваемым со спины? – Хосок, неспешно присаживаясь рядом, молча мотает головой. – Тогда к чему? – Тебе идёт, – в чонгуковы волосы зарывается чужая ладонь, пропускает сквозь пальцы недавно выкрашенные в насыщенный шоколадный цвет пряди. – Чёрный слишком контрастировал с бледным лицом вампира. – Очень смешно, – с сарказмом отрезает Чонгук и протягивает другу полупустую пачку сигарет, переводя тему: – уже кого-то нашёл? Хосок, чиркая зажигалкой и поднося к губам сигарету, испытывает острое желание не отвечать на этот вопрос или притвориться глухим, если бы только можно было. Иногда, когда он бесшумно проникал в комнату Чонгука со сваренным для него крепким кофе после очередной бессонной ночи, то заставал того спящего либо за компьютерным креслом лицом на клавиатуре, либо свернувшегося калачиком на краю кровати и крепко обнимающего большую плюшевую красную панду. Хосок всегда был слишком мягким и уравновешенным, впитывая в себя, словно губка, каждую чонгукову слезу и неровный выдох, когда тот кричал о жестокости и несправедливости, поглаживая по спине и пытаясь усмирить хотя бы одну эмоцию из целого нескончаемого вороха, а мысленно возносит руки к небу, прося у Всевышнего свершение чуда. Сдерживать себя, чтобы не высказать десятки крутящихся на языке мыслей по поводу чонгукова истощения ради других страдающих людей, на самом деле становится сложнее. Это отнимает последние силы. Молча кивнув, он вынял из кармана тёмной джинсовки телефон, пару минут копаясь там, и убрал обратно, потушив окурок об бетонную поверхность крыши. – Информация на почте. Чонгука всего выворачивало. Он и правда был безумно благодарен Хосоку за его максимально возможное для него утихомиренное присутствие и ёмкое информирование. Его друг с огненно-рыжей шевелюрой был одним из немногих, кто был свидетелем всех чонгуковых истерик и болезненных ломок, каждой разбитой вазы и сломанным самообладанием. – Она же просто боялась одиночества, – в прерываемой редкими свистами ветра тишине раздается дрожащий чонгуков голос, владелец которого опускает голову, сжимая пальцы в кулаки. – Она потеряла мать, сидя перед её койкой в реанимации, винила себя в суициде брата, – мотает головой и зажмуривает глаза, не позволяя себе снова расплакаться и показать слабость. – Наён два месяца не выходила из дома и питалась какими-то… старыми консервами, – голос притихает, когда лёгкие делают глубокий, хоть и неровный вдох. – Она же просто… – Хэй, Гук, тише, – Хосок обеспокоенно подхватывает друга под локоть, встаёт на корточки и оттаскивает того от края – не очень ему нравится это покачивание – и присаживается перед Чонгуком на колени, осторожно придерживая за плечи. – Ты помог ей поверить в себя и наконец отпустить близких, благодаря тебе она выбралась из кокона. – Я оставил её… – «Как и всех остальных», – заканчивает фразу за друга Хосок: эти слова в последние полтора года он стал слышать всё чаще. – Как и всем остальным, ты дал ей надежду и… – И забрал её своим уходом, так и не влюбившись по-настоящему, – не успокаивается Чонгук. –… и открыл глаза на все истоки, с которыми она начнёт сама строить свою жизнь, – игнорирует чужие слова Хосок и отбрасывает чужую челку для доступа к зрительному контакту, продолжая попытки наконец достучаться. – Ты делал это с каждым, кто был на грани, и поверь мне как другу и профессионалу своего дела: сейчас все они боятся и вспоминать о том времени, когда они чуть ли не шагнули в окно или не накинули на шею петлю. О том времени, пока к ним не пришёл ты, Чонгук. Хосок и правда восхищался. Его зависть никогда не перерастала во что-то большее и подлое, но он честно следил за всеми людьми, наработанные навыки в сфере хакера и программиста всё чаще находили применение в делах Чонгука, в чью жизнь он практически нагло врывался и таким же образом их покидал, и вердикт старшего краток и прост: желание жить и двигаться вперёд продолжало играть в каждом. – Три года… – Чонгук отворачивается, одёргивая задравшуюся от ветра футболку. – Три года ты докладываешь мне о людях, находящихся на гране суицида… – снова мотает головой, будто отказывается верить в сказанное. – Уже три года я играю в работника службы психологической поддержки. Правда, немного перевыполняя обязанности. Ты же знаешь, что я чёртов смертник, который не сможет прекратить это, и который никогда не отключит какие-либо эмоции, – грустно усмехается, возвращая взгляд Хосоку. – Ты же третий год находишь людей, с которыми я остаюсь не дольше, чем на пару месяцев, и после расставания с каждым ты всегда слушаешь моё нытьё, – специально выделяет последнее слово, чтобы рыжеволосый перестал его выгораживать и просить так не выражаться. Странно, но сейчас это сработало. Некстати. – И чёрт возьми, Чон Хосок, если ты сейчас же не заткнёшь меня, то я разрыдаюсь прямо здесь и пошлю тебя с этой крыши к чёртовой матери. В воздухе повисает звенящая тишина. Которая через секунду с треском обрывается сдавленным смехом обоих парней. Им обоим не было смешно или как-то весело, но ради друг друга они старались. И оба знали, что скоро Чонгук пойдёт к следующему, и отсчёт начнётся заново. Через несколько минут пустой болтовни Хосок, пожав руку и попрощавшись, покидает крышу, по привычке оставляя ключ от нее перед люком. Он понимает, что сейчас Чонгуку одиночества нужно намного больше, и что сейчас тот точно не будет заглядывать в почту и смотреть на информацию о человеке, к которому будет привязываться и от которого уходить будет всё так же болезненно. Хосок ни в коем случае не давит или торопит, но время не резиновое. Тем более, что впервые за три года некой «практики» у них появляется интересный нюанс. Завтра Хосок узнает, как Чонгук отнесётся к тому, что в присланных на почту файлах будет информация совсем не о девушке.