Героиня нашего времени

      С тех пор, как я поступил в армию и меня отправили на Кавказ, вся моя жизнь превратилась в сплошные переезды с места и места, и нигде не было желания оставаться надолго. И вот я снова в пути. Карета покачивалась, подскакивая на колдобинах и ямах. Впереди меня сидела дама лет девятнадцати (уже довольно склонная к полноте, по секрету), обмахивалась веером и что-то шептала своему батюшке на ушко, лукаво поглядывая на меня. Я доброжелательно улыбался. Поправив немного усы, я достал свою шкатулку, письменные принадлежности, сам дневник и начал писал: 12 мая       «Еду в Пятигорск. Рука всё еще болит из-за выстрела драгунского капитана. Надеюсь, его в городе я не встречу. Но отдохнуть не помешает и мне. Я настолько уморился глупыми шуточками офицеров и их шумными драками, что сам бы с удовольствием полез в какую-нибудь авантюру. Но моя гордость не дает участвовать в этом озорном деле. Слишком меня серьезно воспитали. Хотя от этого воспитания страдаю я еще больше. Буду надеяться, что в Пятигорске будет простой отпуск. Никаких злых умыслов. Никаких сожалений и самоистязаний. Никакого самолюбия. Но… с этим я лишь повременю».       Карета подскочила на очередной кочке. Я сердито уставился вдаль полей. И снова поймал взгляд пухлой дамы. Она томно мне подмигнула. И состроила губки уточкой. Нынче, у светских дам такая мода пошла, я заметил. Мне она поначалу нравилась, но позже я осознал всю нелепость этого жеста. Поэтому дольше не обращал внимание на таких особ.       Через некоторое время, проведенное за бездельными разговорами с отцом девушки (заведующим ресторацией, между прочим) и вклиниваниями в них Нади, так звали девушку, мы пересекли черту города. Карета остановилась. Первым из неё вышел я, затем Надя, которой я любезно подал руку, и её отец. Я вытащил все наши вещи вместе с извозчиком. Взял свои чемоданы и отправился в съемный дом, находившийся недалеко от центра. Я решил сегодня ничего не делать. Лишь наслаждаться видом и весь оставшийся день провести за трубкой и хорошим вином.       — Печорин! — окликнули меня.       Я в недоумении обернулся.       — Грушницкий? — я почти поверил в то, что день пройдет незаметно. Но, похоже, я ошибался.       Ко мне походкой хромой лошади из-за ранения в ногу, опираясь на костыль, приближался Грушницкий — мой старый друг. Хотя назвать его так я попросту не могу. Да и он, вероятно, так не назвал бы меня при других людях. Он недостаточно знает меня, чтобы называть этим словом. А я не могу, потому что слишком хорошо его знаю. Это был высокий молодой человек со светлыми, кучерявыми волосами и бакенбардами, очень модными в нынешнее время, и в солдатской шинели. У него на груди висел орден. То ли за мужество, то ли за храбрость в бою. Я так и не понял из его рассказов, когда мы виделись в последний раз. А говорить он любил. Поначалу его разговоры привлекают и поражают глубиной мысли. Но со временем вам начинает это надоедать. И вы невольно начинаете плакать от бесконечной зевоты. Но я не стану распинаться, насчет его внешности и характера очень долго. Прибережем слова для другого человека, вернее особы, привлекшей моё внимание, благодаря Грушницкому. Но об этом позже.       — Жорж! — воскликнул отставной юнкер. — Я рад тебя видеть, мой старый приятель. — Он горячо обнял меня. — Как ты здесь оказался? Тоже приехал лечиться?       — Да, как видишь. — Я немного подвигал забинтованной рукой, в которой до некоторого времени покоилась свинцовая пуля.       — Прогуляемся? — предложил Грушницкий.       — Я хотел занести вещи в дом, если ты, конечно, мне поможешь. И тогда я с удовольствием прогуляюсь с тобой.       На самом деле я ничего не хотел. Но обижать друга мне не хотелось. Не в первый день моего приезда. Тем более, я мог найти что-то необычайно интересное в окрестностях или даже среди этой однообразной водяной молодежи, как называют тут местное общество любителей целебной воды. Грушницкий взвалил одной рукой на плечо мой саквояж, я понёс остальные два чемодана с шкатулкой. Приду в свою новую квартиру, найму носильщика, — подумал я с раздражением, пришедшим на смену оптимистичного настроя.       Мы шли минут пятнадцать молча. Я прекрасно понимал, что Грушницкий не в восторге от встречи со мной: у нас очень напряженные отношения сложились еще в армии. Я старался найти что-то хорошее и значимое для меня в этом человеке. Как ни разглядывал его лицо, ни пытался угадать мысли и намерения — не смог убедить себя, что этот человек мне нужен. Вообще, я никогда не задумывался о том, какие люди мне нужны: похожие на меня или всё же нет? Это размышление, пожалуй, можно пока оставить напоследок.       Я встретился с хозяином дома и его семьей: женой и двумя детьми. Дети великодушно за два червонца показали мне дом, спальню и остальные комнаты. Сказать, что очень уютно не могу. Стены были выкрашены в грязно-голубой цвет. Обстановка была как в обычном деревенском доме. Но мне выбирать не приходилось. Я бросил свои пожитки в коридоре и велел хозяину — Григорию (моему тезке, кстати) — распаковать вещи. Сам же я отправился с Грушницким на центральную площадь, где стояло несколько колодцев с полезной пятигорской водой.       — Это вода пахнет хуже, чем семь мёртвых, потных китайцев! — скривился крупный мужчина рядом со мной, отхлебнув с краю стакана, когда мы только подошли.       Вокруг была самая обычная городская суета. В Петербурге я такого насмотрелся всласть. Но здесь это было более оживленно. Это, наверное, так чудесная вода действует на мозг и сердце или же, как любит повторять доктор Вернер: «Здешний воздух очень опасен для окружающих. Особенно для молодых дам и, — здесь он обыкновенно подмигивал мне, — и для молодых людей в частности. Они все головы теряют как один». Я всегда спорил с доктором на эту тему. И доктор этот спор всегда выигрывал.       — Ну, и что здесь за общество? — поинтересовался я, отвязывая помутневший от чужих прикосновений стакан с бечевки.       — Никакое, — признался грустно Грушницкий. — Из новых здесь только князь Суворов со своей дочерью Софи.       — Оу, — я неторопливо опустил стакан в колодец и принялся её по привычки разглядывать. — Ты уже знаешь её имя. Откуда? Уже познакомился?       — С моей солдатской шинелью только и знакомиться с княжнами, — усмехнулся юнкер. — Нет, просто слышал мимолетно. Но люди говорят, что она не похожа на других девушек. — Грушницкий сморщился, будто ему попалась гнилая семечка. — Много читает, говорит на английском вместо французского, фехтует и занимается конным спортом.       Теперь его лицо выражало нежность, с какой обычно говорят о предмете тайной любви.       — Так, покажи же мне её, — потребовал я, ставя стакан с водой на край. Было жутко интересно увидеть девушку, уже успевшую всколыхнуть невольно душу Грушницкого.       Он взглядом указал на двух людей, окруженных толпой скучных обозревателей. Я вытащил лорнет и внимательно вгляделся. Один из них был высокий и статный мужчина с выправкой моряка, в дорогом костюме для прогулок и фетровой шляпе. На его лице расположились широкие усы темного цвета вперемешку с сединой. Побольше моих будут. Я машинально потрогал свои усы. Пора бы уже подровнять. Рядом стояла юная девушка. Я отложил лорнет и снова его приложил к переносице. У неё была тонкая талия, изгибающая под стать фасону платья, не очень широкие плечи и тонкие руки, на которых держались рукава летнего платья в морскую полоску с множеством рюш. Еë кисти обрамляли кружевные перчатки, в руках она держала зонтик от солнца. На её голове сидела синяя шляпка с искусственными цветами. Коротко говоря, одета княжна была по последней моде. Я продолжал смотреть на неё через лорнет. Она на мгновение повернулась в мою сторону, но быстро отвернулась. Зато я успел заметить на её персикового цвета лице недовольную улыбку. И при всем её звали София.       — София… — прошептал я.       Грушницкий косо посмотрел на меня, но говорить ничего не стал. Лишь сказал на прощание, что завтра вечером будет званный вечер у Лиговских, тоже приезжих. И Суворовы тоже будут там. Что же, завязка есть. Осталась придумать кульминацию и развязку.

***

13 мая       «Еще вчера мне казалось, что жизнь в Пятигорске будет наполнена приключениями и драмами, смехом и вином, кокетством прехорошеньких дам и их слезами из-за несчастной любви. Но теперь я убежден: везде всё одинаково. Где бы я не оказался, с кем бы не завел дружбу — всё одно. Скучное и безнадежное. Думал, черкесские пули растормошат меня или вражеские сабли пустят в кровь адреналин. Но ко всему быстро привыкаешь. И я уже привык. Неужели нет на свете ничего, что могло бы прогнать мою вечную хандру и заставить непрерывно думать и размышлять?»       — Григорий Александрович, — обратился ко мне хозяин моего временного пристанища.       Я оторвал перо от бумаги и повернул голову.       — Что такое, Григорий?       — Вы просили напомнить про званный вечер у Лиговских.       — А сколько времени?       — Уже почти пять.       — Это что же, — я приподнялся на стуле и выпрямил затекшую спину, — я должен уже собираться, чтобы к шести уже быть там?       — Да-с, сударь, — ответил мне Григорий.       Я покрутил кончик усов указательным и большим пальцами и уверенно присел обратно.       — Нет, не должен. А теперь иди.       Снова взяв в руку перо и обмакнув его в чернилах, я продолжил вести запись в дневнике.       — Но как же ваш друг?       Я мгновенно оторвался от недописанного слова: «размышлять».       — Вы про Грушницкого? — уточнил я.       — Именно-с. Разве он вам не друг?       Язвительный ответ так и крутился у меня на языке. Но отвечать на этот вопрос я не стал. Нужно было еще подумать над этим утверждением, нежели над самим вопросом. Я пообещал Григорию, что тотчас же приступлю к сборке моего вечернего туалета. Но перед этим я взял в руку перо и дополнил запись:       «По опыту знаю, что заставлять думать и размышлять могут друзья, ставя в неловкое положение своими высказываниями и действиями. Но правда в том, что я не умею дружить. С детства не сложилась у меня эта способность, как у всякого человека. Но я вру сам себе. У меня есть друзья: мои démons, мой эгоизм и моё самолюбие. К несчастью, среди человеческой части земного шара у меня друзей нет».

***

      В доме Лиговских уже собралось достаточно гостей к тому времени, когда я подъехал на повозке. Поправив козырек фуражки, отдернув края мундира и посильнее натянув перчатки на бледные, худые кисти рук, я бодрой походкой вошел в дом Лиговских. На пороге меня встретила княгиня Лиговская. Бодрая женщина с миловидным лицом. Я вежливо поклонился и снял головной убор, отдав его дворецкому. В то же время ко мне неспешной походкой подошел доктор Вернер. Он сжимал в руке бокал с искристым шампанским.       — Печорин, — воскликнул он радостно, — неужто вы решили посетить нас? Я думал такие мероприятия вы стали недолюбливать.       — Так и есть, — подтвердил данный факт я. — Но мне показалось это хорошей идеей изучить местное население изнутри. Нужно же из чего-то выбирать жертв.       — Поосторожней со словами, мой друг, — зашептал доктор мне на ухо, — здесь лучше вуалировать свои слова под шутки. Очень уж раскрепощенное общество. Понять могут не так…       — …Или именно так, — закончил я за своего друга. Привычка у нас обоих была такая: заканчивать друг за другом предложения.       Мы немного поговорили о жизни в Пятигорске, закончили на политике. Как говориться: начали за здравие, закончили за упокой. Доктор ушел играть в вист. Я же последовал его примеру и взял бокал с шампанским, отхлебнул и глазами нашел Грушницкого, почему-то в офицерском мундире. И когда только успел? Он внимательно слушал игру на пианино княжны Мери — дочери княгини Лиговской. Я осторожно подошел к нему со спины.       — У неё неплохие навыки игры на пианино, не находишь? — для разогрева спросил я юнкера.       — У неё выходит намного лучше, в отличии от тебя, — парировал Грушницкий. Я усмехнулся. Неужели он до сих пор помнит, как я пьяный пытался сыграть на фортепьяно Баха?       — У тебя офицерский мундир, — заметил я. — Поздравляю. Когда успел приобрести?       — Я здесь уже с неделю, — ответил он. — Поэтому мундир успели сшить еще до твоего приезда. К тому же, я произведен в офицеры.       — Уже отметил столь знаменательное событие?       — Еще нет, но скоро буду.       Он взглянул мне в глаза. Я заметил в них нехорошие огоньки. Его выражение глаз мне так и говорило: «Но тебя я не приглашу. Даже не надейся, негодяй». Я отвел глаза и заметил в дальнем углу комнаты княжну Софи. Она печально склонила голову, прикрывая свое лицо веером из лебяжьих перьев, сидя на мягком пуфике. Её тонкая рука лежала на подоле платья цвета ольхи с причудливыми орнаментами. А взгляд выражал тоску и отвращение к происходящему.       — Ты уже показывался в новом мундире княжне Софи? — поинтересовался я, поймав подозрительный взгляд Грушницкого. Я понял, что пересек опасную черту. Но отступать было поздно.       — Еще нет, — ответил он через минуту раздумий. Он заметил, что я засматриваюсь на княжну и поспешно добавил: — Сейчас подойду к ней.       Он решительным шагом направился в сторону княжны. Я высвободился из толпы поклонников княжны Мери и встал недалеко от Грушницкого и Софи. Мой друг резко подошел к ней, она вскочила. Он элегантно поцеловал её ручку, не смутив её ни на долю секунды, и начал разглагольствоваться о современной моде, не забыв упомянуть, что его мундир сделан из лучшего английского сукна. Она поздравила его с обновкой. Но её надолго не хватило. Она что-то прошептала Грушницкому на ушко. Он поспешил помочь ей, но она отмахнулась и поднялась на второй этаж дома. Грушницкий, раздосадованный, устремился к столу с закусками и алкоголем. Я направился к лестнице. Не мог же я упустить момент познакомиться со столь странной, но интригующей меня личностью.

***

      На втором этаже располагались три спальных комнаты и библиотека, совмещенная с гостиной. И очень широкий балкон с резными перилами и козырьком под стать размеру балкона. Отгораживали балкон две двухстворчатые деревянные двери со стеклами. Именно там я и нашел княжну Софию. Она, примкнув к краю, смотрела в даль грустным взглядом. На её плечах была накинута вязанная шаль из мягких шерстяных ниток. Я встал с ней рядом. Её лицо выражало глубокое равнодушие, но незаметное отчаяние в уголках глаза. Его никто не мог заметить. Лишь те, кто когда-то отчаялся. Такие, например, как я. Едва я опустил свой взгляд на её губы, и они нервно дрогнули от холода. А на улице действительно холодало. Наступали сумерки, и начинался рябью дождь. Но затем он усилился до предела, выбивая по крыше причудливую симфонию природы. Я выставил ладонь за пределы крыши. На мою руку струями с карниза лилась теплая дождевая вода.       — Поговаривают: в Пятигорске такая чистая вода, что можно пить даже дождевую, — сказал я, дабы завести разговор, который отказывался идти.       — Вранье, — твердо сказала княжна. — Она намного грязнее, чем здешние болота.       — Но человеческая душа еще грязнее, — дополнил я.       — Верно, — согласилась со мной княжна София.       — Мы не были должным образом представлены. — Я стряхнул с руки воду и поспешно вытер о носовой платок. — Меня зовут Григорий Печорин.       — Мое имя вы уже, должно быть, знаете, раз дружите с месье Грушницким, — сказала княжна. Я кивнул головой. — Тогда эти формальности излишни.       — До меня дошли слухи, — начал я, прощупывая почву, — что я, будучи даже незнаком с вами, произвел крайне отрицательное впечатление на вас, княжна.       — Не просто отрицательное впечатление, — она повернула голову в мою сторону, и её холодное равнодушие сменилось нескрываемой раздраженностью, — вы предстали в моих глазах наглым и дерзким человеком, раз решились на столь безрассудный поступок: смотреть на даму через лорнет. — Она отвернулась, сомкнув коралловые губы. — Я должна вас ненавидеть. — Тут она сделала паузу. — Если бы была обыкновенной светской дамой.       — Что это значит? — озвучил я свою мысль, поздно осознав, что произнес.       — Это значит, что я прощаю вас. Пусть вы и раздражаете меня, я должна признаться, что вы, месье Печорин, уже обсуждаемая личность в Пятигорске. Хотя приехали только вчера. Вы странный. — Она посмотрела на меня с глубоким сожалением. И тут же её глаза вспыхнули безудержным пламенем. — Но и интригующий одновременно. — И взгляд вмиг сделался блеклым. Она отвернулась от меня, натягивая шаль. — А теперь, оставьте меня одну, пожалуйста.       — Как хотите.       Я потянулся, по старой привычке, поцеловать руку княжны, но она отдернула её, будто бы я был раскален до предела от сгоравшей во мне страсти. Но я не стал приставать к ней. Лишь поклонился и вышел, прикрыв за собой двери. Уже на лестнице я снова обернулся на силуэт княжны Софи. Странная мысль проскочила у меня в голове, поселилась в сердце и отобразилась на языке. Я поспешил вниз, чтобы поскорее достать из сумки, которую я зачем-то взял с собой, шкатулку с дневником. В столовой уже все гости уселись за стол и ждали горячее. Грушницкий сидел по одну сторону с князем Суворовым, и они о чем-то оживленно беседовали. Небось, новоиспеченный офицер распинался о трудной солдатской жизни. Я прошел в опустевшую гостиную, где за пианино сидел грузный мужчина с ярко-карими глазами и черными, как самая тёмная ночь, волосами. Усы у мужчины отсутствовали. Не было вообще никаких признаков растительности. Но морскую выправку я узнаю у кого угодно. Неужто родственник князя Суворова? Я отставил эти размышления, разложив на столике из белого дерева письменные принадлежности и под легкую непринужденную музыку, приступил к излаганию своей мысли:       «Я видел: княжне Софи до тошноты скучно с Грушницким. Или моё чутье меня подводит? Быть может, потому что эту девушку я не в силах прочесть. Если светских барышень я читаю как открытую книгу, все их желания, мысли и дальнейшие действия, то тут ситуация совершенно иная. Она закрыта от меня на семь печатей. Остановившись тогда на лестнице, меня остро пронзила мысль: я ведь уже познакомился с княжной, выяснил, что не представляю для неё никакого интереса ни как мужчина, ни как человек вообще. Но почему тогда мне хочется поговорить с ней еще раз? Услышать её бархатный голос, уносящий меня в безопасный и теплый мир? Теперь я знаю, что хочу. Хочу не только понять намерения Грушницкого, но и узнать все тайны, пороки и слабые места княжны. Понять её душу. Человеческие души грязны. Но запачкана ли душа княжны Софи?..»       Тут я захлопнул дневник. Взглянул на карманные часы. Почти полночь. Пора и домой. Я собрал свою сумку и приказал закладываться. Проходя мимо столовой, я увидел Софию в компании княжны Мери. В тот момент она выглядела счастливой. Но я не знал, что это лишь её маска для празднеств и торжеств. Я сел в коляску и отправился домой.       Долго перед сном не мог успокоить свой работавший на износ мозг. То в голове проскакивали воспоминания о моей жизни, о сражениях, в которых мне приходилось принимать самое непосредственное участие. И, конечно же, княжна Софи. Я сел на постели и протер кулаками глаза, бросив взгляд на настенные часы. Два часа ночи. Встал, наспех оделся и вышел из дома. Но в последний момент решил захватить с собой пистолет. На всякий случай. Может именно ночная прогулка утомит меня или раскроет истинное лицо этого города? Подумав так, не прогадал.       Я прогуливался по боковым песчаным дорожкам между домами, среди высоких деревьев и коротко подстриженных кустарников. Ночной воздух приятно бодрил и освежал голову. Я смотрел на блиставшую на небосклоне одинокую луну в окружении одинаковых звезд и думал, что не так уж я и безнадежен в плане человеческих чувств. Я тоже мог бы ощущать мир таким, каким его видят другие люди, еще не познавшие всю боль и мерзость «человеческого отношения» к себе подобным. Но, увы, мне уже не помочь. Никто не в силах это сделать.       За душными размышлениями, я проходил мимо купеческих домов, когда в кустах справа от меня произошло шевеление. Я уже подумал: собака или кот. Но меня охватил такой страх, что я невольно поддался чувству непреодолимого любопытства. Я вытащил пистолет из-за пояса и начал медленно приближаться к кустарникам. Как только я достиг границу, разделяющую меня от курчавых веток и листьев, меня грубо схватили за воротник и втащили в середину куста, повалив на землю. При всем оседлав сверху! Я попытался подняться, что чьи-то очень женственные колени в коричневых кожаных брюках придавили меня снова, а чьи-то руки в белоснежных перчатках держали мои. Я приподнял голову.       — Княжна Софи?! — воскликнул я.       — Тише! — шикнула она на меня, приложив свой палец к моим губам. — Что вы здесь делаете, месье Печорин? Следите за мной?       — Или это вы следите за кем-то, — усмехнулся я. Она сердито посмотрела на меня, но промолчала. — Что происходит?       — Не ваше, высокоблагородие, дело, — отмахнулась она грубо. Явно было, что настрой у княжны был серьезный.       — Может, вы тогда слезете с меня? — попросил я.       — Подождите… — она вытянула голову из кустов, но сразу же спрятала обратно. — Нет. Придется немного побыть в таком положении, месье Печорин.       Собственно говоря, я не был против. Мне впервые нравилось, что женщина пытается командовать мной. Это было похоже на попытки учителя успокоить шумный класс, состоящий сплошь из одних хулиганов и оборванцев. Я принял условия этой игры. И мне жутко захотелось посмотреть, что из этого выйдет. И я не упустил момента подтрунить княжну:       — Ну, обычно сверху я, а не женщина…       Она посмотрела на меня убийственным взглядом, которым можно было бы разжечь огонь в камине мерзлой зимой. Но быстро потеряла ко мне интерес. Я прикусил губу и предпринял вторую попытку вывести княжну Софи из себя. Она вытягивала шею, пытаясь разглядеть лежащую по ту сторону местность. Её талия вытягивалась как стебель тюльпана, и поэтому разрез на груди, обшитый заколотыми нитками по бокам, был виден великолепно. Я вытянул губы трубочкой.       — Оу… — произнес я чуть громче шепота. Но княжна сразу же разобрала пошлые нотки в этом голосе.       Она повернула голову со злым блеском в глазах. Но ни одного признака ярости или гнева. Абсолютно ничего. Но тут же она заметно побледнела, и её щеки налились персиковым румянцем:       — Надеюсь, это у вас торчит пистолет?       Я опешил от вопроса, носящего неприличный характер. Но вовремя вспомнил, что у меня действительно был с собою пистолет.       — Это так и есть, — успокоил я княжну.       Она пришла в себя ненадолго. Пока кто-то не крикнул:       — Есть кто-то в кустах?       На её лице мгновенно отобразился страх немедленного обнаружения. Я же мгновенно перехватил инициативу на себя. Схватил княжну за руку и пулей выскочил из кустов вместе с ней. Сзади раздались выстрелы. Но нам удалось скрыться прежде, чем сторожилы успели догнать.       Мы забежали в совершенно чужой двор. Я присел на порог, изнемогая от бега, княжна приняла полусогнутое положение и пыталась отдышаться, обмахивая себя краешком накидки на серебренной застежке.       — Что это было за место? — наконец прервал я ночное молчание.       — Не важно, — она попыталась уйти, но я крепко ухватил её за локоть.       — Нет, — твердо сказал я. — Рассказывайте.       — Это склад моего дяди графа Суворова, понятно вам? — огрызнулась она. Но я сохранял непоколебимое лицо.       — Что вы там делали ночью?       — А что делали вы там? — набросилась она на меня. Я слегка опешил от смелости этой девушки, но виду не подал.       — Просто скажите, — настаивал я. Она раздраженно вздохнула.       — Через несколько дней к моему дяде придет новая партия продовольствия.       — Это плохо?       — Это не плохо, — она вырвалась из моей хватки, — это катастрофа!       И устремилась прочь.       — Подождите!       Я схватил край накидки. Княжна расстегнула застежку, и плотная материя плавно упала на землю, уголок который я всё еще сжимал в руке. Я не успел ничего сообразить — княжна уже вскочила на лошадь, отвязав её от крыльца, и ускакала в сторону своей усадьбы. Я долго глядел ей вслед. Но так и не смог ничего понять из того, что произошло несколько минут назад.       Придя домой, я швырнул накидку на стул, а сам дрожащей рукой принялся зажигать свечу. Но как только комнату осветил неяркий огонек, мой взгляд упал на ткань. Я подошел, аккуратно сложил её и бережно положил на полку в высокий комод без дверей. Не мог вынести мысли, что она может помяться. Я вдохнул аромат накидки. Она пахла медом и ванилью. Она пахла княжной Софи. Сбитый с толку от головокружительного запаха, я принялся писать в дневнике: 14 мая       «Ночные приключения всегда больше манили меня, нежели те, которые происходили на закатах или рассветах, днем. Ночью возрастает азарт опасности, и некий страх поселяется в тебе червячком, грызущим сердце. Я много кого ожидал встретить на улице, но только не княжну Софию в столь поздний час в кустах. Это новшество и поразило меня и испугала одновременно. Что она знает такого, о чем не могу догадаться я? И почему она поддаётся в собственной же игре? Это буквально девушка-загадка, которую я скоро разгадаю. Софи упомянула, что через несколько дней на склад её дяди придет новый товар. Чтобы разгадать её план, придется каждую ночь караулить княжну у склада. Неплохая идея».       Я прочитал последний абзац, покрутил перо у губ, обмакнул кончик в чернилах и дописал:       «Невольно вспоминаю: если упомянуть человека просто именем «Софи» без титула, то подразумевают, что он кому-то принадлежит: «мой Вернер», «мои любовницы», «моя София» … Так странно это осознавать».       Я бросил перо на стол, разделся и лег спать. Оставшейся ночью мне снилось, будто пространство вокруг меня горит синим пламенем, а посереди стоит княжна Софи, протягивает руку и плачет. Скорее всего, горела во сне моя душа.

***

      Я проснулся от громкого и требовательного стука в дверь. Накинув бархатный халат, я отпер дверь. На пороге ютился Грушницкий. Он переминался с ноги на ногу, держа что-то продолговатое под плащом. Я пустил его внутрь без всякого энтузиазма.       — Что это мы так рано? — осведомился я, когда офицер прошел в мою скромную обитель.       — Вообще-то, на часах уже как полдень, Жорж, — упрекнул он меня. Я посмотрел на часы. Действительно полдень. — И я не с пустыми руками.       Грушницкий вытащил из-под плаща бутылку хорошего кавказского вина и с грохотом поставил её на стол, где покоились мои бумаги. Я начал судорожно их убирать от посторонних глаз.       — Где у тебя бокалы? — спросил Грушницкий, раздевшись.       — На серванте, — сказал я.       Он прошел вдоль коридора и вытащил два прехорошеньких бокала на хрустальных ножках. Я откупорил вино и аккуратно разлил по сосудам. Затем вытащил из нижнего ящика буфета сырную тарелку, оставшуюся еще после моего приезда, и поставил на стол для закуски.       — По какому поводу такая роскошь? — поинтересовался я у моего приятеля, едва мы пригубили алкоголь.       — Не важно, Жорж, — отмахнулся он. — Главное: я просто люблю эту жизнь.       Он мог бы пуститься в долгие рассуждения и тирады на эту тему, но вино еще не на столько крепко вдарило ему в мозги. Поэтому он ограничился одним предложением. Мы некоторое время молчали. Грушницкий отпивал мелкими глотками вино, я же смотрел, как оно переливается на солнце, стекая по стенкам хрустального бокала. Пить на пустой желудок плохая привычка. Внезапно, Грушницкий вскочил с бокалом в руке и заходил по комнате, внимательно всё разглядывая. В тот момент он напоминал мне констебля, мечтавшего раскрыть хоть какое-нибудь преступление. Он что-то искал. Я не сомневался. Не мог он просто так прийти ко мне с утра. Да еще и с хорошим, явно дорогим, вином. Раз Грушницкий осматривал мой дом, то я, в свою очередь, разглядывал его. Он прошел мимо карикатур, висевших на стене, мимо напольных часов и остановился у комода. И мог бы пройти мимо, но задержал свой хитрый взгляд на одной из полок, где и лежала накидка княжны Софи. «Неужели именно это вы и искали, Грушницкий?» — так и хотелось спросить. Но я не собирался показывать, что догадался о цели его визита ко мне. Он искал доказательства, что я встречался с ней после званного вечера у Лиговских. Что же, поздравляю вас. Вы меня поймали, Грушницкий. Победа в этом бою на вашей стороне. Но сможете ли выиграть эту войну?       Осушив бокал полностью, Грушницкий громко поставил бокал, оделся и отдал мне честь, сказав, что должен идти. Я не стал спрашивать куда. Это было вне моего интереса. Когда дверь за ним захлопнулась, я стал набрасывать на листке маленькую бабочку, залетевшую через окно. Кажется, она называлась тигровая. Я выводил плавные линии на бумаге чернилами и представлял, как прогуливаюсь по парку в окружении этих бабочек. Ведь создал же Господь созданий, знающих толк в этой жизни. Если это так, то одно из его лучших творений была княжна София…       — Григорий Александрович? — позвали меня.       Я повернул голову и ожидал увидеть Григория, всегда звавшего меня именно так. Но это оказался доктор Вернер. Это был невысокий мужчина в расцвете сил, но уже с седыми волосами. Вернее, почти с их отсутствием. Мы с ним были очень похожи. И в плане размышлений, и в плане красивых речей. Только я привлекателен был снаружи, внутри же пуст. Но доктор Вернер был полной противоположностью меня в этом аспекте. Снаружи он был отталкивающим, но отличным собеседником и прекрасным человеком внутри. А так я могу сказать не про всех. Еще иногда он имел привычку называть меня полным именем и отчеством. И мне это почему-то нравилось.       — Доктор! Что же вы не предупредили меня, что зайдете?       — Хотел вас навестить еще до того, как вы уйдете на поиски приключений.       Доктор устроился в кресле, я же, как всегда, принял полулежащее положение на кровати, сцепив руки на груди.       — Что-то вы бледный нынче, Печорин, — заметил Вернер. — Не спали всю ночь, опять гуляя по городу?       — Опять, — подтвердил я. От доктора я ничего не мог скрыть.       — Вам надо развеяться, — строго сказал он, поднимаясь. — И перестать думать о княжне.       — Откуда вы… — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Конечно же, он знал, кто занимает мои мысли. Не зря он мой ближайший друг. — И куда вы предлагаете отправиться?       — В ресторацию, — сказал Вернер. — Сегодня там подают тушеных куропаток на обед.       — Ох, доктор! — я вскочил с кровати. — Знаете же, чем привлечь.       А он действительно знал, что я обожаю тушеных куропаток.       Быстро собравшись, мы уже ехали в ресторацию на повозке. На улице было не жарко. Над нашими головами небо собирало армаду грозовых облаков, чтобы пролить на нас, смертных изменников, свой гнев в виде дождя. Поэтому я еще больше закутался в свой мундир и натянул перчатки. Ненавижу холод. Через некоторое время мы прибыли в пункт нашего назначения. В ресторации уже собралось не мало народа. Одни обедали в трудно доступных для посторонних людей кругах; другие играли в бильярд; третьи слушали высокую поэзию, устроившись на веранде. Я обвел глазами всех собравшихся, словно зверь, выжидающий жертву. В тот же момент к нам подошел официант и любезно проводил за скромный столик сбоку от входа. Мы заказали две тушеные куропатки под сливочным соусом. Пока мы ждали заказ, доктор вытащил из саквояжа книгу и принялся внимательно читать. Я же взглядом въедался в людей. Разглядывал их, изучал, делал пометки у себя в голове.       — Вы слишком пристально смотрите на людей, — произнес Вернер, не отрываясь от книги. — Это может спугнуть ваших потенциальных жертв. Хотя не то, чтобы я был за ваши игры, которые должны были бы меня возмущать.       — Вы считаете: я веду какую-то игру, доктор? — поинтересовался я, улыбаясь.       — Зная вас, — он посмотрел на меня поверх книги, — именно так. И что в особенности касается княжны Суворовой.       Я не успел ответить моему любезному доктору: принесли наш обед.       — Мне нужно поговорить с мужем одной из моих пациенток, насчет диеты, которую я ей прописал, — сказал мне доктор, едва мы закончили трапезничать. — Вы не заскучаете без меня?       — Отнюдь, нисколько. — Я пожал руку доктору Вернеру. — Пойду послушаю поэзию. Быть может, именно она мне и нужна.       — Нет, любезнейший, — возразил мне доктор, — вам нужно совсем другое.       Он поклонился и вышел из ресторации. Что именно он имел в виду, я так и не понял. В последнее время речи доктора вообще было сложно понимать. Но я не унывал. Меня ждала поэзия.       Я покинул обеденную зову и оказался на веранде, где толпа людей с фальшивым интересом слушала чтеца — юного человека, которому еще не было и двадцати лет. Но его глубокий голос и неторопливый темп чтения завораживали. И казавшийся мне сначала неискренний интерес оказался далеко не фальшью, которую я привык видеть на лицах людей. Потому что я сам проникся этим. Устроившись у выбеленной перегородки, я слушал чтеца и погружался в собственные ощущения и раздумья. Мог ли меня кто-то также заинтересовать, как в тот момент? Пожалуй, был один человек.       Я заметил его лишь, когда первые дождевые капли ударили по крыше. Она одиноко сидела на лавочке в парке, расположенного прямо за ресторацией. Не знаю отчего, но я сразу же бросился прочь из здания и вскоре оказался в парке. Я насколько мог приблизился к ней. Может, я ошибся? Но нет. Это действительно была она. Черноволосая, всё с той же родинкой над губой и живыми, ярко-голубыми глазами, в которых я когда-то тонул. Всё с тем же выражением лица и легкой улыбкой на сладких губах. «Вера! — кричало моё восторженное сердце».       — Вера… — шептали предательски мои губы.       Она не обернулась. Но жестом предложила сесть рядом. Я безвольно подчинился.       — Жорж, — произнесла она имя, ставшее чужим для меня в тот момент.       — Вера, — произнес я имя, покоившееся в глубине моей ущемленной души.       — Зачем ты здесь? — спросила она, будто обвиняя в предательстве. Хотя так оно и было, если хорошенько разобраться. — Приехал, чтобы помучить меня, да? Наверняка знал, что я буду здесь.       — Нет, — сказал я. — Это вышло случайно.       — Случайно? — по её губам пробежала страдальческая ухмылка. — Либо встреча с тобой здесь, в Пятигорске, была предначертана нам небесами и являлась поощрением свыше, или же это проклятье — знать, что ты здесь. И видеть тебя, слышать твой пленительный голос. Возможно, это испытание на прочность, брошенное нашей с тобой любви. Но осталась ли она еще у тебя ко мне?       Для этого вопроса требовался ответ. Он у меня был. Да, я все еще любил Веру. Но признавать этого я не желал. Не так я был устроен. Не привык признавать свои слабости. А любовь — это слабость.       — Молчишь? Зачем же тогда пришел?       — Ты любишь меня? — задал я вопрос на вопрос. Хотя уже знал ответ на него.       — Люблю, — ответила она со слезами в глазах. Или это дождь упал на её ресницы? — Но я замужем за уважаемого генерала. Знай.       Замужем… Это слово должно было вызвать у меня бурю эмоций и даже гнев. Но этого не произошло. Я принял это как должное.       — Почему ты молчишь?! — взорвалась она, повернувшись ко мне лицом. — Ты уже и так сожрал, уничтожил мою душу. Ты меня убиваешь, ты понимаешь это или нет?!       — Тогда зачем влюбилась в меня? — спросил я.       Вера замахнулась, чтобы дать пощечину. Но я успел схватить её руку и мягко поцеловать тыльную сторону ладони. Она всё еще гневалась, но руку не вырвала. Помнила те мгновения, когда я так делал постоянно. Всё же Вера изменилась. Побледнела с последней нашей встречи. Глаза поблекли. Губы стали серыми, как тучи в день нашего расставания. Она начала угасать. И эта мысль приносила мне нестерпимую боль. Дождь усилился. Мы поднялись с лавочки. Я поцеловал руку Веры, и она тотчас же выдернула её и устремилась прочь от меня. Я не последовал за ней. Теперь я знал наверняка: буду искать с Верой встречи, пока не покину этот город, который начинал мне нравиться. Но перед этим я должен был увидеть кое-кого другого.

***

      Я довольно быстро оказался около дома Суворовых — большого особняка с фруктовым садом. Доктор Вернер рассказывал мне, что князь обожает свою дочь. Особенно после смерти своей жены Людмилы — матери княжны. И даже денег не пожалел на эту роскошь. Всё ради Софи. И мне импонировала такая озабоченность. Правда, я таким качеством как заботливость похвастаться не мог.       Дверь мне открыл дворецкий. Внутри дом тоже был убран дорого и со вкусом. Итальянская мебель и позолоченные люстры. Сколько же это всё стоит? Хотя, будь моя воля, я бы первый занял этот дом. Но здесь хандра меня точно бы достала. И в конце концов меня нашли бы в своей спальне повешенным. Но что-то я отвлёкся.       — Дома кто-нибудь есть? — вопросил я.       Ко мне торопящейся походкой приблизилась молоденькая служанка.       — Вы к князю? — спросила она, не поднимая глаз.       — К княжне, милая, — я мягко улыбнулся. Служанка сразу покраснела, руки свои спрятала в карманы. — Где она?       — Она сейчас несколько занята, — уклончиво ответила девушка. Но моё терпение тоже было не безграничным.       — Веди, — жестко поставил я точку. Она подчинилась мне. И привела к задней двери в просторной столовой, ведущей в сад. Я отворил дверь и вышел на маленький порожек.       По середине выкошенной лужайки княжна и князь занимались фехтованием. Князь Суворов атаковал, княжна парировала удары шпагой. И наоборот. Я невольно подумал о том, что впервые вижу девушку, которая фехтует. Нет. Однажды мне выпал шанс наблюдать нечто подобное. Но это было просто развлечением. Для княжны Софи же это было настоящим хобби. Она, подобно искусному французскому фехтовальщику, завораживала своими движениями и давала понять, что может дать фору любому мужчине.       И вот, она сделала выпад, уклон и ловким движением выбила шпагу из рук князя. Шпага со свистом врезалась в ствол дерева, как купидоновы стрелы пытаются в мое сердце, но не могут. Один раз всё же попали. Или дважды?..       — Браво! — воскликнул князь и зааплодировал своей дочери.       Я тоже восхищался ей внутри. Снаружи показать я этого не мог. Она встала в позу победителя с вытянутой рукой со шпагой и улыбалась. Но повернула голову в сторону и, завидев меня, лицо её приобрело скрытое выражение, даже стыд на запылавших щеках, который появляется тогда, когда человека застают за любимым занятием. Я низко поклонился и вошел в дом. После покинул его через парадный вход и запрыгнул на лошадь, ударив её вожжами. Побежала ли за мной княжна, не знаю. Но что она придет на склад, чувствовал. Подъехав домой к пяти часам, я завалился на кровать и принялся думать. Но моё раздумье прервал Григорий, принеся записку с приглашением на ужин у Суворовых через три дня. Пойду ли я? Разумеется, да. Но для чего? Над этим я должен был подумать.

***

18 мая       «Два дня как я пытаюсь подловить княжну Софи у склада её дяди графа Суворова. Я нашел отличное местечко, откуда удобней всего наблюдать за складом: сарайное крыльцо с высокой перегородкой. Прямо напротив тех кустов, куда меня затащила (не побоюсь этого слова) княжна. Я брал с собою небольшую подстилку, закуривал трубку и ждал с двух ночи до шести утра. Но она не приходила. Я лишь чертыхался и плелся домой с росшим отчаянием в груди.       Зато мне удавалось увидеть Веру днем, либо в ресторации, либо у Лиговских, куда меня частенько приглашали. Её муж — уважаемый генерал, что было сказано выше, — достойный собеседник. Но он не уступал в уме Грушницкому. Всё рассказывал о своей любви к Вере и о том, какая женщина ему досталась. В тот момент я ловил на себе взгляд Веры и лишь любезно улыбался генералу, надеясь, что он не заметит в глазах моих насмешку по отношению к его недалекости.       Теперь же, сидя за дневником в час ночи, я снова собираюсь поджидать княжну Софи. Быть может, именно эта ночь и станет ключевой в этой истории. Или просто приоткроет некоторые завесы, недоступные мне ранее, и я смогу узнать, для чего княжна всё это замышляет, для каких жутких планов. Или, может, мести? Не исключено: женщины очень мстительные создания».       Мстительные создания… Я захлопнул дневник, накинул мундир, чтобы было не так холодно, и захватил подстилку с трубкой, набитую свежим табаком. Взглянул на часы. Почти два. Пора выдвигаться. Через пятнадцать минут я уже устроился поудобнее на крыльце, так хорошо закрывавшим меня от посторонних взглядов и хлопал себя по брюкам. Нащупав спички, зажег трубку и затянулся. Было бы удобней взять сигарету, но жаба душила. Дорогие были ведь. Поэтому в трубке я видел свое, пусть и жалкое, но спасение от скуки.       А небо всё чернело. Звезды, похожие на вкрапления бриллиантов в императорскую корону, поблескивали и мерцали приятным далеким светом. Лишь луну скрывали непоседливые облака. Но и они вскоре ушли на покой, оставив её одну, большую и гордую. Небесное светило освещало весь город, и некому было спрятаться от её мягкого свечения. И княжне Софи не удалось скрыться от меня.       Я заметил её силуэт, когда вытряхивал из трубки пепел. Затаившись за перегородкой, я наблюдал, как она пробирается сквозь кусты и пытается залезть на крышу. Я по-тихому покинул свое укрытие, позабыв про оставленные вещи, и также тихо приблизился к ней, прошептав, словно заплутавший шорох в волосах:       — Если вам нужна помощь, только попросите.       Она резко отскочила от меня, что я и сам немного вздрогнул. Но сохранял спокойное лицо.       — Месье Печорин! — испуганно воскликнула она, прижимая руку к сердцу. — Вы что, следите за мной?       — Вовсе нет, — ответил я.       — А у меня складывается именно такое впечатление, — сердито сказала она, повернувшись ко мне спиной. — Сначала вы врываетесь ко мне домой и наблюдаете, как я тренируюсь в фехтовании. Потом вы поджидаете меня у склада дяди. Это у вас игра такая?       — Нет, — я отрицательно покачал головой.       Но она промолчала. Поняла, что лгу. Всё-таки княжна Софи странная девушка. Не такая, как все.       — Вы пригласили меня сами на ужин, если что, — напомнил я.       — Это настоял мой отец. А не я. Ну? — она обернулась ко мне. — Вы поможете мне забраться или нет?       Я выгнул бровь дугой, но сложил руки в подложку, чтобы подсадить её.       — Как хотите, — сказал я.       Она ухватилась за край карниза и, облокотившись на меня, запрыгнула наверх, приземлившись словно грациозная кошка.       — Вам помочь подняться? — спросила княжна Софи.       — Ну, если сможете удержать крепкого и сильного мужчину как я, — пошутил я. На её же лице не было и намека на ухмылку. Я зацепился за карниз, уперся на выступающие кирпичи, вытянув руку. Княжна крепко схватила за предплечье и рывком вытянула меня на крышу.       — Вы не настолько хрупкая, какой казались, — сказал я.       — А вы не настолько крепкий, каким казались поначалу, — парировала она с улыбкой на лице.       Всё же её проскакивающие время от времени эмоции — это что-то вроде слабости. Она, как я заметил, ни при ком не пускается в долгие разговоры и не пытается шутить или радоваться. Она всё скрывает. Но при мне она дает слабину. Чем же я это заслужил — видеть её настоящую? Потому что уже и сам позабыл себя настоящего, каким был раньше? А был ли вообще настоящий я?       Пока я пропадал в раздумьях, княжна уже устроилась на краю крыши и манила рукой меня, чтобы присоединиться. Я сел на корточки и вгляделся вдаль. В соседнем складе зашевелилось. Оттуда группками вылезали осетины и тащили небольшие мешки, похожие на мешки с мукой, складывая их в отдельные кучки.       — Что они делают? — спросил я княжну Софи шепотом.       — То, что скоро прекратят, — злорадно зашептала она. — Но нам нужно спуститься.       — Как? — вопросил я. — Они же нас заметят.       — Скоро они уйдут, а потом вы слезете и поможете мне, ясно? — голос её был холоднее стали и острее сабли черкесской. Но он дрогнул, стоило лишь коснуться её руки.       Княжна была права. Через десять минут осетины уже пили чай на складе. Я тихо спрыгнул с крыши, благо высота была небольшая, и помог княжне Софи, поймав её в прыжке. Я держал её за талию и не мог оторвать глаз от серьезного, но по-девичьи наивного лица. Но она первая разрушила невидимую связь, установившуюся в тот момент между нами, выскользнув из моих рук, точно кобра, играющая с заклинателем змей.       — Идемте, — сказала она, — у нас мало времени.       Мы приблизились к мешкам. Я похлопал себя по карманам, но кроме спичек не обнаружил складного ножа, который мне подарил знакомый штабс-капитан на прощание. Я чертыхнулся. Чем же теперь скрывать мешок? Но, на мое удивление, княжна Софи выудила из бокового карманчика брюк кинжал с множеством полудрагоценных камней, которые на каждом углу продавались на местном рынке. Но стоило ему попасть в мои руки, я понял: этот кинжал ручной работы и не здешний. Слишком всё хорошо сделано.       — Откуда он у вас? — поинтересовался я у княжны.       — Мама подарила мне на восемнадцатилетие, — ответила она с грустной улыбкой. — Прямо перед своей кончиной, — добавила шепотом Софи.       Расспрашивать о таких трагичных вещах я не любил. Обычно, люди сами мне всё выкладывали. И я знал, что княжна не станет исключением. Поэтому за место того, чтобы пускаться в сочувствующие речи, я надрезал один из мешков, и оттуда высыпался горочкой белый порошок. Но это была не мука.       — Это не мука, — озвучил я свою мысль и взглянул на княжну. Она стояла ко мне лицом и смотрела на белое вещество с нервической улыбкой на губах, предшествующей нервному срыву. Но я мог и ошибаться. Хотя, по показаниям прошедших дней, я теперь редко промахивался.       — Я знала… — прошептала она голосом, полных слез.       Но ничего сказать ни я, ни она не успели. Свет на складе погас. Кто-то протяжно засвистел и крикнул: «Посторонние!». Нас засекли. И резко пули засвистели рядом с нами.       — Идемте! — закричала княжна, схватив меня за руку.       Но я не собирался уходить с пустыми руками. Во мне родилось какое-то необъяснимое желание помочь княжне. Я не знал почему. То ли мне хотелось сполна насладиться этой таинственной историей, то ли княжна начинала нравиться мне всё больше и больше. И этот белый порошок мог помочь: я чувствовал. Слишком много я чувствую в последнее время! Я вытащил из кармана трубку и зачерпнул ею порошок. Княжна дернула мою руку сильнее, и мы уже бросились бежать.       Прибежав в тот же самый двор, что и в прошлый раз, мы оба тяжело опустились на порог чужого дома и с облегчением вздохнули. Я посмотрел на Софи. Передние пряди волос намокли от пота и прилипли ко лбу, щеки покраснели от бега, а губы были чуть приоткрыты. Но она резко вскочила и заходила взад-вперед по лужайке в глубокой задумчивости. Коса, лежавшая на её плече, билась от темпа ходьбы, доставая до уровня диафрагмы. Я больше не мог смотреть на мучения княжны и тоже вскочил, спросив:       — Что происходит? Зачем вам нужен был этот склад?       Она резко остановилась, взглянула на меня затуманенными глазами и сдавленным голосом ответила, даже не упрекнув в любопытности, как делала всегда:       — Что происходит? Это склад моего дяди графа Суворова. И я хочу ему отомстить. Понятно вам, месье Печорин?       «Так и знал!» — подумал я, но вслух сказал другое:       — Отомстить? Почему?       — У меня была двоюродная сестра Лиза — дочь дяди. Мы были неразлучны. Но дядя деспотичен. Отец мой знал, что брат его побивает Лизу, но молчал. И однажды, Лиза опоздала на пять минут домой. И дядя избил её до потери пульса. Она умерла, валяясь на полу в прихожей комнате.       «С чего вдруг такая откровенность?» — подумал я. Но мне это даже нравилось. И я не упустил шанса воспользоваться редкой разговорчивостью княжны.       — Откуда вам это известно?       — Потому, что я сама видела это через окно. — Княжна Софи повернулась ко мне лицом, и по щекам её текли слезы, похожие на хрустальный дождь. — Я поклялась наказать дядю. И теперь собираю компромат на него, чтобы уничтожить. — Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и улыбнулась. — Поговаривали: он перевозит через город запрещенные вещества. На этом он и погорит. Даю вам слово, месье Печорин. — Улыбка тут же исчезла с её лица, сменившись усталостью.       — А Грушницкий бы смог? — задал я неожиданный вопрос, даже для самого себя.       — Смог что? — недоуменно переспросила княжна.       — Он смог бы помочь вам с вашей местью, будь он на месте меня?       — Нет. — Ответила она быстро. — Он начал бы меня отговаривать, доказывать, что всё можно сделать по-другому. Но только не вы, месье Печорин, правда же? — Уже обратилась она ко мне с ехидной улыбкой. Как быстро меняется её настроение. — Вы ведь любите подобные игры, да?       — Да, — честно ответил я, кажется, впервые за свои двадцать пять лет. — И я помогу вам, княжна.       — Зовите меня просто Софи, — попросила она. — Надоел уже титул.       — Тогда я просто Жорж для вас, мадам.       — А как ваше настоящее имя?       Я сглотнул. Его редко кто спрашивал.       — Григорий, — ответил я.       — Григорий… — прошептала она. — Ха! Я знала одного Григория. Вернее, мы звали его «Груша» из-за фамилии. И из-за того, что он любил угощать нас грушами.       — Вы про Грушницкого? — изумился я. Значит, они уже давно знакомы. Интересно.       — Да, — Софи настолько близко приблизилась ко мне, что я почувствовал её тяжелое дыхание с привкусом меда на своем лице. А глаза… прекрасные голубые глаза заволокло усталостью и слезами. — Именно про… — она опасно пошатнулась. — Про него…       И потеряла сознание. Я успел подхватить её обмякшую на руки. Сверху она казалась хрупкой и беззащитной. Но это было ошибочное мнение всякого, кто мог так подумать про неё. Даже спящую.       Я принес её к себе домой только в четвертом часу утра. Уложил на свою кровать, в чем она была одета, и накрыл одеялом. Разбудив Григория, велел снести письмо к её отцу о том, что княжна переночует у меня. А сам устроился на край кровати и поглаживал голову Софи, беспокойно вертевшуюся во сне. Спящей не видывал я девушки прекрасней, чем княжна. Разве, что Веру. Но о ней думать я не желал в тот момент. И спать я не мог. Я поцеловал в лоб княжну, и она сразу же успокоилась; грудь её теперь спокойно подымалась и опускалась, а губы шептали несуществующие признания. Я выудил из кармана мундира трубку с белым порошком. Подошел к шкатулке и спрятал трубку в одном отделении, где лежала тонкая бечевка для перевязки писем. Затем открыл дневник и принялся писать:       «У княжны странный характер. Она скрытна, но в то же время бывает чересчур открыта и откровенна; она безжалостна, но и милосердна одновременно; она молчалива, но и разговорчива временами. Это мне напомнило те времена, когда и я был таким. Сейчас же я больше состою из отрицательных качеств, чего не могу сказать про княжну Софи. Она чем-то похожа на меня. И это меня пугает. Но меня к ней безжалостно влечет. И становится всё труднее и труднее сопротивляться этому течению, не имея ориентиров, что присутствуют у других людей. Быть может, даже не имея никаких жизненных ценностей, мы невольно приобретаем их со временем. И, похоже, я нашел свои. Хотя, это под большим вопросом. Но я откровенно вру себе, потому что вдруг вспоминаю про жизненную ценность, которая всегда стояла у меня на первом месте. Это моя свобода. И её у меня никто не отнимет».       Кто-то внезапно докоснулся до моего плеча. Я дернул головой и увидел улыбающуюся мне в темноте княжну Софи с слегка взъерошенными волосами. Её сонный взгляд блуждал от выреза на моей рубашки и дневника, до стен комнаты и потолка. Но затем он остановился на мне.       — Почему не спите? — вопросила она притихшим голосом.       — Не могу уснуть, — сказал я и пояснил: — Бессонница.       — Поэтому и ведете дневник?       — Нет, — я тихо беззлобно рассмеялся. — Не могу держать долго мысли в своей голове. Они начинают пожирать меня и мне кажется, что я сойду с ума, если не напишу их.       — Все мы сумасшедшие, Жорж, — сказала Софи. — Просто многие умеют это искусно скрывать. Остальные же просто не умеют претворяться.       — Есть что-то в ваших размышлениях, — я кротко улыбнулся.       — Но я всё равно не доверяю никому свои мысли и секреты. — Софи облокотилась на железную спинку кровати и накрылась одеялом. — Ни людям, ни даже бумаге. Она тоже может предать.       Она вмиг насупилась и уставилась на напольные часы, которые показывали шесть часов. Я вдруг по-новому взглянул на княжну. Словно под другим углом. Раньше она казалась мне такой же, как и все остальные девушки. Но я ошибался. И я признаю свою ошибку, что делаю очень редко. Для меня признавать свои ошибки немыслимо. Но в этот раз свою роль сыграло предубеждение. И я готов был признать: княжна Софи — сильная личность со стойким и волевым характером. Держать все свои тайны при себе стоит огромного труда. Этим она напоминала мне доктора Вернера, молчаливого слушателя и терпеливого наблюдателя. Возможно, именно поэтому я до сих пор и дружу с ним. И пытаюсь расположить к себе княжну.       — Поспите, — посоветовал я княжне.       — Но как же мой отец? — она уже вскочила, но я усадил её жестом обратно.       — Я уже сообщил ему обо всем. Завтра утром за вами приедут. А сейчас отдыхайте.       Она поудобней легла на кровать, повернулась ко мне спиной и прошептала, позевывая:       — Доброй ночи, Григорий.       Я резко дернулся при произношении моего имени. Но говорить ничего не стал. Потому что мне это понравилось.

***

      На следующее утро я уже собранный стоял перед зеркалом и поправлял мундир. Со стороны кровати послышались ворочающиеся звуки. Княжна медленно села поперек кровати и сонно зевнула.       — Который час, Жорж? — поинтересовалась она.       — Двенадцать, мадам, — ответил я, надевая фуражку.       — Где же вы спали?       — На лавочке в прихожей.       — Правда? — изумилась она.       — Да, — я махнул головой. — Помню, во время непрекращающихся битв нам приходилось спать прямо на земле. Поэтому это еще ничего, княжна. Кстати, за вами уже приехали.       — Сейчас, только соберусь.       Она медленно встала с постели и подошла к зеркалу, которое я любезно ей уступил. Она на скорую руку придала свои волосам приличный вид и расправила насколько могла руками блузку с брюками. Мы вдвоем вышли на крыльцо. Перед нами уже стояла повозка.       — Спасибо, — произнесла Софи с благодарной улыбкой.       — За что же?       — За то, что не оставили меня без сознания на улице.       — Я не мог по-другому, Софи. Кстати, — я забежал домой и, схватив накидку княжны, прибежал обратно, — это ваше.       — Спасибо еще раз, — сказала она и легко коснулась губами моей щеки. Затем запрыгнула в повозку и на прощание крикнула: — Увидимся с вами на ужине.       Я отдал ей честь и когда повозка скрылась из виду, направился к дому доктора Вернера, который обещал меня обучить парочкой приемов в бильярде. Но омрачало эту встречу лишь то, что там же должен был присутствовать и Грушницкий. И смотрел во время игры на меня он очень нехорошо, будто подозревал: я совершил что-то непростительное по отношению к нему. В особенности, что касалось княжны Софи.

***

      Я вернулся от доктора Вернера в четвертом часу за час до ужина у Суворовых.       — Григорий! — позвал я хозяина дома. Он пришел ко мне незамедлительно. — Помоги мне приодеться.       — Слушаюсь, — сказал он.       Пока я советовался с моим кавказским другом, вокруг нас бегали Даша и Руслан — хозяйские дети. Они играли в казаки-разбойники и всё время ссорились. Но больше это походило на детские развлечения, нежели на настоящую войну, чему я искренне радовался. Я остановился на костюме черкесского покроя, привезенного мной из Кабардино-Балкарии, красного цвета и с отделкой из черной материи. На голову я надел папаху с черным мехом.       — Как я выгляжу? — поинтересовался я у Григория, рассматривая себя со всех сторон в зеркале.       — Как настоящий джигит, ей Богу! — воскликнул он и топнул ногой, будто подтверждая свои слова. — Вы сможете покорить сердца всех дам, которые только увидят вас!       Я широко улыбнулся своему отражению. Но не от комплимента. А от мысли, что именно для покорения одного волнующего меня сердца я и надел костюм, так идущий мне.       Через двадцать минут, передав лошадь конюху, я уже стоял в дверях, ведущих на задний двор Суворовых. Решили проводить всё мероприятие на улице, а подавать ужин в доме. Для танцев, обязательно проводимых на любом светском событии, соорудили некую сцену из деревянных блоков. На ней уже плясали молодые офицеры и стройные дамы. Я наблюдал за всей этой историей сбоку, когда мой взор поймал княжну Софи, стоящую у стола с аперитивом. На ней, идеально подчеркивая талию, сидело приталенное платье из батиста грязно-розового цвета с обрезными краями до пола и без рукавов. Руки увенчивали белые перчатки до локтя, шею обрамляли жемчужные короткие бусы, волосы были убраны в аккуратный пучок, открывавший прекрасный изгиб лебединой шеи и лицо овальной формы. Она взглянула на меня теплым взглядом и поклонилась. Я сделал также. В тот же момент ко мне, незаметно для своего мужа, подошла Вера, одетая в широкое вечернее платье из фиолетового атласа с множеством складок на талии, с бокалом вина в руках. Она всегда была ценителем вин, и я каждый раз приносил к ней домой только лучшие из них, которые мы выпивали вдвоем. А дальше ничего уже не помнили.       — Надел костюм, в котором ко мне почти каждый божий день приходил, — пробормотала она, сделав глоток. — А теперь пришел сюда.       — И я рад видеть тебя, Вера, — не теряя самообладание (потому, как мне хотелось схватить Веру и страстно расцеловать), сказал я.       — Думаешь, мне было скучно без тебя все два дня? Думаешь, я страдала? Так вот, знай: ты мне безразличен, Печорин.       — А ты страдала по мне? — невзначай спросил я. — Заметь: это ты сказала, а не я.       Она вмиг побледнела, лицо посерьезнело и губы сжались в сплошную линию. А хватка стала настолько крепкой, что затрещал бокал вина. Но хрусталь стойко удержался. В тот же миг до нас долетел препьяный голос отставного майора, кого-то приглашавшего на танец:       — Мадам, — излагал он заплетающимся языком, — приглашаю вас на танец.       — Я вас не понимаю, — верещала девушка дрожащим голосом. Мы с Верой обернулись. Жертвой неизбежного внимания майора стала княжна Софи.       — Иди, — подтолкнула меня Вера в сторону образовавшегося конфуза. — Ты же любишь выручать дам из всяких бед.       — И ты не будешь ревновать? — спросил я подозрительно.       — Если только не пригласишь её на мазурку, — прошипела предупреждающе она.       Я отдернул края черкески и направился к княжне, дабы поступить благородно, как и полагается настоящему джентльмену. Только в такой роли я мало себя представлял.       — Оставьте даму, — потребовал я от отставного майора, когда тот уже начал хватать княжну за руки. — Она не хочет с вами танцевать.       — А ты кто такой, Печорин, чтобы приказывать мне? — набычился майор, но тут в диалог вступила Софи, схватив меня под руку.       — Я уже обещала танцевать с месье Печориным мазурку, майор. Именно это я и пыталась до вас донести.       Лицо майора на мгновение прояснилось, алкогольная пелена сползла с его глаз, и он, дико извиняясь, покинул нас.       — Спасибо, Жорж, — искренне сказала она. — Можете идти к своим друзьям.       — Вообще-то, — я нашел в толпе Веру и громче произнес, — я действительно собирался пригласить вас на мазурку, если вы не против.       Я коснулся губами руки княжны. Она мягко улыбнулась и позволила себя увести на импровизированную площадку. Краем глаза я видел, как Веру обуревает ярость. И не только её, но и Грушницкого, примостившегося незаметно в рядах офицеров и наблюдающего за нами издалека. Уже к восьми вечера все гости перебрались в дом, а к девяти было решено накрывать ужин. Так как гостей было больше, чем мест в столовой, решили организовать две зоны для ужина: в столовой и гостиной. Я был среди тех, кто забронировал место в столовой. Но мысли мои вертелись далеко от ужина. Вокруг мазурки. А мазурку, как не удивительно, княжна танцует всё-таки бесподобно. Во время танца она старалась не смотреть на меня, я на неё. Но наши взгляды то и дело встречались, и я невольно забывал обо всем: и о своих коварных намереньях и о своей начатой игре в жмурки с Грушницким. После нашего с княжной танца, она отделилась от меня и направилась в дом. Я еще некоторое время пробыл на улице в компании своих сослуживцев и вошел в дом вместе с остальными. Но Софи будто испарилась. Зато меня любезно встретил Грушницкий, которого я меньше всего желал тогда видеть.       — Ты один? — удивленно (то есть наиграно) спросил он. — Я думал ты с Софи.       Я внимательно посмотрел на друга и принял уже проверенную годами тактику отрицания, чтобы вызвать ярость в его душе и легкое недоумение.       — Нет, я не с княжной, как ты мог подумать. С чего ты вообще так решил?       И эффект не заставил себя ждать. Его брови поползли наверх, выдавая его. Но он продолжил давить.       — Я видел вас с княжной. Вы танцевали. И… — он замялся, решив сменить тактику, — спасибо за то, что не оставил её в беде.       — Ты про конфуз с майором? — спросил я. — Мне было не трудно, Грушницкий. Я же знаю, что ты к ней неравнодушен.       — Ты прав, — он на мгновение просиял. — Она действительно дорога мне. Ты, случаем, ищешь кого-то?       — Нет, — слишком резко ответил я. Но Грушницкий не заметил мой дрогнувший голос. Он поклонился и отправился в столовую занимать место.       Иногда Грушницкий напоминал мне дурока с дырявой головой. И в нашей с ним затеянной игре он невольно следовал моим правилам. Но это было далеко не так. Он лишь претворяется, каждый божий раз. И угадать его намерения было всё труднее и труднее. Благо, я его уже разгадал. Узнал все слабости и пороки. И княжна Софи тоже была своего рода слабостью Грушницкого. И не только его. Слева от меня проскользнула фигура. Я обернулся. Это была княжна Мери. Её платье из плотного атласа с юбкой-колоколом голубого цвета подчеркивало фигуру и милое личико девушки. Должен признаться, княжна Лиговская была недурна. Но так похожа на остальных девушек из высшего общества. Хотя это все предубеждения, а не факты. Княжна подошла ко мне и тихо спросила:       — Вы ищете Софи, месье Печорин?       — Откуда вы знаете? — спросил я.       — Ваши глаза говорят больше ваших уст, — её губы почти касались моего уха. — Она наверху. Левая дверь.       Княжна Мери отстранилась, сделала реверанс и исчезла также быстро, как и появилась. Я последовал её совету и отправился на второй этаж. Сделать это было просто. Люди были заняты и меня не замечали. Лестница наверх нашлась тоже быстро, и я уже стоял на втором этаже около двухстворчатой левой двери, ведущей на балкон. Софи стояла у края и смотрела вдаль полей, уходящих в таинственную неизвестность под взглядом заходящего солнца.       — Здесь красиво, не правда ли? — спросила она меня, едва я подошел к ней.       — Есть такое, — сказал я.       — Утренние пейзажи отсюда выглядят бесподобно. Но знаете, что еще красивее?       Я затаил дыхание. Но княжна не ответила. Смиренно молчала. А я всё ждал, что же она может сказать. Напрасно.       — Завтра мы пойдем смотреть на здешний закат у каменной арки, — сказала она. — Пойдете с нами?       — Но это же я должен вас приглашать, разве нет? — я изогнул бровь.       — Пора менять стереотипы, — произнесла княжна с долей обиды в голосе.       Я не был согласен с ней. Но меня привлекали её напористость и трезвость ума, даже бунтарские нотки в её характере, хотя бунтарки были не по мне. Знал я одну. И поплатился за ухаживания за ней своей честью и простреленной в дуэли рукой.       — Идемте, — прервала молчание Софи. — Нас уже ждут.       Она развернулась к двери, но у меня оставались вопросы. Я должен был их задать.       — Княжна, — я остановил её, ухватив за локоть, — ответьте мне на несколько вопросов.       — Смотря какие, — предупредила она, но согласилась.       — Вы видели Грушницкого сегодня?       — Да.       — Вы уже встречались с ним?       — Да.       — О чем говорили?       — По этому поводу можете не беспокоиться, Жорж, — вдруг процедила она, грубо вырвавшись. — Это вас не касается.       И направилась вниз в столовую. Я последовал за ней. Оставшейся вечер мы не разговаривали. Но на середине ужина Грушницкий, уже подвыпивший, вдруг воскликнул:       — Дамы и господа, кто хочет послушать прекрасное пение уважаемой княжны Софии?       Все в один голос согласились. Но по лицу княжны я понял (потому что она сидела почти напротив меня), что ей не хотелось этого делать. Но её отец и даже дядя, подыгрывающий мне на ужине у Лиговских, принялись уговаривать дочь и племянницу. Под напором, она согласилась. В гостиной стояло фортепьяно. Грушницкий, как великий маэстро, сел за инструмент и принялся играть мелодию, под которую княжна Софи начала петь. Все, затихнув, слушали её чарующий голос. Как-то я упоминал про чтеца, заворожившего целую толпу. Тут уже княжна зачаровала целый дом. Она пела всем присутствующим грустную песню про погибшую любовь, из какой-то пьесы. И среди слушателей нашлось место и мне. Она специально игнорировала моё присутствие. Но всё же взглянула на меня, найдя среди толпы. Я ей улыбнулся. И эта незамысловатая улыбка сделала один, но твердый шаг вперед в наших взаимоотношениях.       Под вечер, собираясь уезжать, я вывел лошадь на поляну перед домом и запряг. Я вскочил на неё, и ко мне подошла княжна Софи.       — Прощайте, Жорж, — сказала она, не смотря мне в глаза.       — До завтра, Софи, — попрощался я, поцеловал ей ручку и, ударив лошадь поводьями, поскакал в сторону своего домика. Краем глаза я заметил Грушницкого, направляющегося к княжне. Но меня их близость уже не пугала. Я знал наверняка: теперь она будет моей.

***

19 мая       «До какой степени может дойти себялюбие, что человеку становится плевать на остальных окружающих его людей и их чувства?       Я часто задаю себе этот вопрос. И почти всегда ответ один и тот же: до огромной степени. И такую часто присуждают мне. Но какую бы люди присудили степень Грушницкому, узнав истинные его планы, насчет княжны Софи? Думаю, наивысшую. Больше, чем мне.       Он снова был у Суворовых сегодня утром.       И он едет смотреть на закат вместе с нами.       Чего же он добивается? Известности? — Не исключено. Денег? — Он не так воспитан. Расположение княжны? — Он ей скучен. Но… меня внезапно посетила странная мысль: вдруг Грушницкий, видя заинтересованность княжны мною, решиться завладеть ею иным способом, нежели ухаживания и комплементы?       Эта мысль меня забавляет. Но и пугает одновременно. До чего может додуматься обезумевшее от ревности и преисполненное жгучей ненавистью сердце?..»       — Ах!..       Я разогнул спину, но ныть она не перестала. Нужно было немного размяться. Для этого я решил прогулять по улочкам Пятигорска и, может быть, заглянуть даже на местный рынок. Тем более погода располагала. Но увидеть базар мне так и не удалось. Он был закрыт на карантин. Жалко. Но я расстраиваться не стал. Или попросту не умел.       За своими беспорядочными мыслями, я забрел на участок Лиговских. Проходя по лужайке мимо окон столовой, ко мне под ноги со второго этажа упала свернутая бумажка. Я оглянулся по сторонам и осторожно взял в руки записку. Она оказалась от Веры: «Сегодня Лиговские с моим мужем и Суворовыми в семь часов уезжают смотреть на закат около каменной арки. После поедут в ресторацию. Приходи в девять.

Твоя Вера»

      Я быстро спрятал в карман бумажку и поспешил к доктору Вернеру, он как раз приглашал меня на обед. Но пойду ли я к Вере? Естественно. Не хочу разочаровывать женщину, что ради меня нагло врала своему мужу.       Время неумолимо двигалось к семи вечера. Я надел черную черкеску, более теплую, и, прыгнув на лошадь, поскакал в сторону оврага, по которому текла горная речка. Её всегда переходили вброд. Именно там я и встретился со своими попутчиками. Все сидели на лошадях. Но отсутствовали только Грушницкий и доктор Вернер. Доктор не пришел, так как одна из его пациенток лежала на кровати с приступом пневмонии. Причину неявки Грушницкого я не знал. Но догадывался.       — Добрый вечер, месье Печорин, — поздоровалась со мной княжна Мери, сидя на лошади по-женски: боком, свесив ноги.       — Добрый, княжна, — ответил я. И тут же узнал лошадь княжны Софи карабахской породы. И саму княжну. Вернее, её воинственный и прямой стан. Она умела сидеть на лошади и управлять ею. Этим она восхищала меня. В тот момент княжна даже напомнила мне амазонку, про которых я любил почитать в период переездов.       Софи скакала впереди меня, подъезжая к речке. Я вырвался вперед и оказался около княжны так близко, насколько позволяла река.       — Добрый вечер, милая Софи, — сказал я, но в ответ получил холодное молчание. — Вам помочь?       — Помогите лучше тому, кто действительно нуждается в вашей помощи, — отчеканила она, ускоряя шаг лошади. Но она не рассчитала одного: лошадь может споткнуться при быстром переходе через реку. Так и случилось. Лошадь пошатнулась вместе с хозяйкой, но я вовремя оказался рядом, чтобы подхватить княжну за талию и не дать ей свалиться. Я настолько был близко к ней, что мои губы касались её персиковой щеки. Но она, разоблачив меня, вырвалась, ударила лошадь поводьями и устремилась дальше по горной тропинке к каменной арке, возвышавшейся на холме. Я лишь усмехнулся и пустил коня следом.       На холме, где расположилась арка, годами вымываемая дождями, мы и расположились. Кто-то поставил там заботливо деревянные лавочки. На них уже сидели княгиня Лиговская и верин муж. На других сидели офицеры с дамами и весело смеялись. Около самой арки я увидел Грушницкого в компании с… княжной Мери? Неожиданно. Но вполне ожидаемо. Он просто хотел отвести от себя мое пристальное внимание. Но свою хватку я ослаблять был не намерен.       Тем временем солнце заходило за горизонт, ослепляя последними своими лучами. Софи стояла на самом краю холма. Я решил присоединиться к ней. Оставляя лошадь у одинокого дерева, я обнаружил простой цветок с приятным розовым цветом. Аккуратно сорвав и спрятав его за спиной, я приблизился к княжне.       — Обожаю закаты, — сказала она, сложив руки на груди. — Мама всегда водила меня смотреть их на петербургские крыши.       — Меня вот никто не водил, — сказал я. Княжна сдавлено рассмеялась. — Но от этого я не перестал их любить.       — Закаты — это всё, что вы любите, Жорж? — спросила Софи. — Или всё же есть что-то святое в вашей жизни?       — Есть. Это моя свобода и мысли. И я, отнюдь, не кривлю душой. Перед вами я честен, княжна.       — Я верю вам, — прошептала она, растирая руками плечи. Холодало. — Только не могу понять ваших намерений.       — Насчет чего? — уточнил я.       — Насчет меня.       И она замолчала. Вот почему она резко охладела. Догадалась. По-другому и быть не могло.       — Княжна, — сделал я попытку привлечь её внимание. Она решила снизойти до меня, повернувшись. — Это вам.       Я протянул ей цветок. Она робко приняла его из моих рук. Отвернулась и устремила глаза на огненный диск, медленно опускающийся за горы. Я тоже наблюдал за этим. Всё-таки в одном люди были правы: закаты действительно восхитительны.

***

      После того, как на землю опустилась кромешная темнота, мы взобрались на лошадей и пустились следом друг за другом в сторону ресторации. Уже подъехав туда, я сказал, что мне нужно ехать. Все принялись отговаривать меня (кроме Грушницкого и Софи, конечно же), но я вежливо отказался от их предложения. Княжну я нашел взглядом среди присутствующих. Она смотрела на меня холодно и надменно, будто знала куда я еду, и что буду там делать. Зато я заметил свой цветок у неё в руках. Она не выбросила его по дороге. Но почему же, если я был ей неприятен, и она знала, что я использую её?       Ко мне украдкой, когда я запрыгивал на лошадь, подошел князь Суворов и прошептал заговорщицки:       — Я бы хотел пригласить вас на охоту, если вы не против, месье Печорин. После завтрашнего бала.       Я принял приглашение с удовольствием. И уже мчался к Вере, ожидающей меня.       Я оставил лошадь в нескольких дворах от дома Лиговских. Сам зашел в дом с черного хода и поднялся по лестнице для прислуги. Открыл первую дверь с краю. Вера сидела у окна и ожидала меня. На ней был ночной пеньюар цвета спелой вишни с такого же цвета кружевами по краям рукавов и подола. Темные тона всегда шли ей к лицу. Волосы были убраны в аккуратный пучок на затылке. При виде меня, она вскочила, но прикрываться даже не думала. Не было необходимости.       — Ты пришел… — прошептала она, когда я приблизился к ней настолько, что обжигал её кожу своим звериным дыханием.       — Я не мог не прийти к тебе, Вера, — я поцеловал её робко в шею, она ахнула. — Ты слишком мне дорога.       — Разве для развлечений тебе не хватает Софи? — я схватил её в охапку и прижал к себе, спускаясь все ниже вдоль шеи до ключиц. Вера сладостно стонала и нервно смеялась.       — Она нужна мне не для этого, — огрызнулся я, но мой голос потонул в Вериных распухших губах.       — Ты влюблен в неё, не так ли? — она прервала поцелуй и заставила посмотреть на себя. — Ты влюбился?       — Я никогда не влюблюсь ни в кого, кроме тебя. Ты владеешь мною без остатка.       Я снова погрузился в её губы, в её тело, кричащее от возбуждения, пылающее от страсти.       — Врешь! — крикнула она и повалила меня на кровать, сев сверху. — Снова врешь мне! — Вера сорвала с себя пеньюар, с меня рубашку. — Снова!       И мы полностью овладели друг другом.       Полностью принадлежали себе самим.       Пока не наступило одиннадцать ночи. Мы лежали в кровати, тяжело дыша. Снизу вдруг послышались взволнованные голоса и скрип колес повозки. Я быстро вскочил и стал собираться. Медлить было нельзя.       — Уже убегаешь? — критично сказала Вера. — Вечно ты уходишь.       — Так нужно, — только и всего сказал я на прощание.       Поцеловал её и скрылся за дверью спальни. Быстро сбежал по лестнице, через черный вход и уже мчал к своей лошади. Внезапно позади меня раздался оглушающий взрыв. Я мгновенно обернулся: клубы черного дыма, выделяющиеся на фоне неба, тяжело поднимались над крышами домов; языки пламени плясали вдалеке. Что именно горело я не знал. Но чутье мне подсказывало: горел склад графа Суворова. Я добежал до лошади, сел и помчался домой, позабыв о взрыве. Уже там ко мне пришел Григорий.       — Это вам принес лакей княжны Софи, — сказал он, вручая мне записку. Я развернул её и прочел следующие наполненные мольбой слова, врезавшиеся мне в память: «Жорж, если вы читаете эту записку, то приходите на холмик с каменной лавчонкой, недалеко от каменного грота за пансионатом. Мне нужно с вами немедленно поговорить. Я буду вас ждать всей душой и надеюсь, что вы придете мне на помощь.

Ваша Sophia»

      Как только мои глаза достигли подписи, сделанной хрупкой рукой девушки, нуждавшейся в моей помощи, я бросил записку на стол, снова вскочил на коня и уже через десять минут шел пешком к каменной лавке, на которой и ждала меня Софи с обреченным видом, облачённая в простое платье из хлопка и в накидке.       — Вы пришли! Слава Богу! — она бросила ко мне, но в шаге остановилась и отвернулась со смущенным видом. — Я вас ждала.       — Что случилось? — спросил я беспокойно.       — Склад дяди сгорел… — пролепетала она, глотая слезы. — Все улики уничтожены. До единой.       Софи всхлипнула и, не выдержав, бросилась ко мне на грудь, прижавшись как маленький беззащитный щенок. Я приобнял княжну. Всё её тело дрожало под моими руками, содрогаясь от слез. Сколько мы так простояли, я не знаю. Но Софи вдруг заговорила спокойным голосом:       — Кто мог совершить такое? Кто знал о наших планах?       — Не знаю, — сказал я. А в голове у меня уже зрел план, как разоблачить поджигателя.

***

20 мая       «В каждом городе нашей необъятной страны, где существует «привилегированное общество», то есть интеллигенция и дворянство, устраивают ежегодно, ежемесячно, еженедельно, ежедневно традиционные балы. Пятигорск не стал этим исключением».       Я еще раз взглянул на себя в зеркало, поправил белоснежные манжеты и белый накрахмаленный воротник с красной окантовкой. И причесал усы, недавно подстриженные у цирюльника. Натянул белую парадную фуражку и сел в повозку к доктору Вернеру. Ехать на бал мы решили вместе. По дороге Вернер рассказал: балы в Пятигорске дело обыкновенно торжественное, но скромное, за счет статуса присутствующих. Никто не хотел казаться лицемерным жадиной, но и никто не хотел выставить себя в невыгодном свете.       Через десять минут карета остановилась около бального зала — места, специально отведенного под торжества со множеством людей. Внутри уже звучала музыка. Дамы и офицеры кружились в танце, разодетые по последним пискам парижской моды. Я успел увидеть Лиговских, графа и князя Суворовых, но ни Софи, ни Грушницкого. Какое странное совпадение, однако. Зато вдалеке показалась Вера, одетая в платье василькового цвета и с рюшами по бокам, в сопровождении мужа. Она не смотрела на меня, но по сжатым плотно губам я понял, что Вера узнала меня, даже издалека в окружении других мужчин. Вот оно какое женское сердце!       — Я хотел бы поздороваться с Лиговскими, — сказал мне доктор, поправив свой на редкость пестрый галстук. — Вы не возражаете?       — Нисколько, — я отпустил своего друга в плавание по этим небрежным берегам, сам же отправился на поиски только начатой покоряться мне суши. И она нашлась.       Среди танцующих пар я выхватил печальный взор голубых глаз, смотревших в никуда. Губы не шептали заготовленных для таких торжеств слов, пальцы не трогали мужественных плеч и рук присутствующих господ. Она будто ждала чего-то. И я чего-то ждал. Я впился глазами в её нежный образ. В платье-колокол нежно-персикого цвета, достававшего до пола. Плечики спадали на предплечья, волосы распущены и несколько прядей заплетено в причудливые узоры, напоминающие паутину Черной вдовы. Софи подняла глаза, заметив меня. Я направился к ней. И отчего-то в груди моей глухо забился орган, который доктор Вернер именует сердцем. Оно билось сильно. Может быть из-за давления? Оно у меня случалось. Но я чувствовал себя прекрасно. Тогда что же это? Что?.. Я резко остановился. К Софи приближался Грушницкий в парадном обличии. Я отошел к колонне и вслушался в их разговор:       — Отчего же вы такая грустная? — протянул Грушницкий, беря княжну за руку. Но она отвергла всякие попытки его ухаживаний.       — Неважно, — прошептала она. На её лице виднелась глубокая печаль. Глаза застелило слезами, готовыми вырваться наружу.       — Почему? Вы можете мне всё рассказать, Софи, — он сделал попытку заглянуть ей в глаза, но она упорно их отводила.       — Оставьте меня одну! — провыла она.       Грушницкий всегда потакал её желаниям. И в этот раз он отступил, хотя и не хотел покидать её. Боялся, что я появлюсь и всё испорчу. Так и случилось. Я вышел из своего укрытия, когда Грушницкий покинул княжну, и легонько тронул её за локоть. Она мгновенно повернулась, и легкая улыбка озарила её лицо.       — Жорж! Я рада вас видеть.       — Как и я вас, Софи.       — Вы придумали, как поймать поджигателя? — сразу перешла она к делу. Что ж, деловитость шла ей к лицу.       — Да, только для этого придется станцевать со мной… — я замялся. — Молодой человек! — позвал я стоящего рядом офицера. — Что сейчас танцуют?       — Вальс, месье Печорин, — ответил он вежливо.       — Благодарствую. — Я повернулся к Софи. — Вы согласны танцевать со мной вальс?       — Только потому, что так надо, — поставила точку она. Я улыбнулся. Разве её угрюмость не может не забавлять?       Мы вышли на середину зала, и стоило лишь музыке снова политься из музыкальных инструментов, все начали кружится. Мы тоже присоединились к общей толпе. Я решительно повел нас к самому краю танцующего круга, Софи последовала за мной. Когда в мое поле зрения попал Грушницкий, наблюдавший за нами, я прошептал княжне:       — Подыграйте мне.       — В чем? — изумилась она. Но я уже начал приводить план в действие.       — Поговаривают, княжна, — достаточно громко сказал я, чтобы Грушницкий услышал нас, — нашелся свидетель, видящий поджигателя склада вашего дяди.       — Правда? — наигранно её брови поползли наверх. Притворяться она умела. Я уже убедился в этом сам. — И кто же он?       — Точно не знают, но говорят это кто-то из Лиговских. Сам начальник гарнизона допросит его. Только никому.       Я взглянул на Грушницкого. Но его уже не было рядом. Проглотил наживку, значит.       Мы с Софи вышли из круга и припали к стене, чтобы отдышаться. Дыхание постепенно восстановилось. Но сердце продолжало терроризировать меня своею быстротой. Отчего же вдруг?       — Но ведь у нас нет свидетеля, — нарушила тишину между нами княжна. — Кого из Лиговских вы решили выбрать в качестве приманки?       — Есть проверенный человек, — уклончиво ответил я.       — Мери? — предположила Софи.       — Нет.       — Вера? — спросила она. Я сглотнул. — Значит, она, — сделала вывод княжна, судя по моему молчанию. — Вы давно знакомы?       — Да, — признался я. — Но это не больше, чем дружба.       — Зачем вы мне это говорите, будто оправдываетесь передо мной? — выпалила Софи. Тут я опомнился. А ведь это действительно выглядело именно как оправдание.       — Забудьте, — отмахнулся я. Еще не хватало оправдываться перед женщиной. Пусть даже перед той, что заставляла сердце заново ожить.       Мы разошлись. Через час я собирался ехать домой без доктора Вернера, он решил остаться на балу. Садясь в карету, я зачем-то оглянулся назад. Когда лошадь тронулась, в вечернем свете луны блеснула высокая фигура. И она провожала меня таинственным взглядом до самого поворота на песчаную дорогу.

***

21 мая       «У меня есть одно убеждение: не люди выбирают, исходя из своих прихотей, какими быть. Злыми или добрыми, чуткими или жестокими. Неважно. Людей такими делают сами люди, которые видят в вас то, чего нет и быть не может. И вы невольно начинаете подчиняться правилам совершенно чужой игры, что делает вас автоматически заложником человеческих принципов и моралей. На эту тему у нас с доктором Вернером даже разразилась целая дискуссия.       — Наш характер — это защитный механизм, — сказал доктор, отхлебнув крепкого коньяка. — Если люди видят нас лицемерными, мы сразу становимся именно такими в целях защиты, чтобы никто не смог упрекнуть нас в обратном.       — А потом, видя в вас лицемерие, они начинают искать другие наши пороки, — дополнил я мысль своего друга, целясь в мишень на стене.       У нас с доктором есть такая забава. На стене мы располагаем мишень. А сами целимся в неё из пистолета с четырех метров. Кто с первого раза попадет в середину, тому достается бутылка элитного алкоголя. Проигравший же оплачивает на любую сумму ужин. Не справедливые правила! — воскликнете вы. Но для нас это вполне равноправно.       — В этом вы совершенно правы, — доктор поднял бокал, но, передумав пить, поставил его на место. — Так случилось с вами, — прошептал он слышно.       — И это закалило меня.       Я завел левую руку за спину, сам прицелился правой, и раздался выстрел. Пуля угодила прямо в красный кружок, означавший середину и мою победу.       — С вас бутылка этого замечательного коньяка, доктор, — сказал я, поднимая свой бокал.       — Всё-таки одно хорошее качество люди так и не сумели убить в вас, — произнес Вернер и взглянул на моё лицо, пришедшее в недоумение. — Вы остались неравнодушны к бедам людей, сумевших пробиться сквозь лед в вашем сердце.       В тот момент я искренне поверил доктору. Но и в этом я сильно засомневался».       — Месье Печорин! — окликнул меня Руслан, запыхавшись. — За вами приехал князь Суворов.       — Спасибо, парень.       Наконец-то. Я кинул Руслану в руки один червонец, отчего в его глазах заискрился восторг, и он, подпрыгивая, убежал прочь из моей хаты. Я накинул на плечо ручье, пистолет припрятал за пояс, натянул на голову меховую шапку из норки и поспешил к своему собрату-охотнику.       — Здравствуйте, Григорий, — поприветствовал меня князь, махнув головой. Он сидел на высокой и стройкой лошади такой же породы, что и у его дочери, отчего он казался выше и суровее.       — Добрый день, князь.       Я залез на своего коня, и мы тронулись в ближайший дикий лес, чтобы поохотиться на кабанов. Половину дороги мы проехали молча. Тем для разговоров не было. Но князь Суворов решил проявить ко мне интерес со своей стороны весьма с интересного высказывания:       — Я постоянно вижу вас рядом с Софи, месье Печорин. Но она так и не рассказала о вас ни единого слова.       — Правда? — сделал вид, что удивился, я. — Но с чего бы ей это делать? Мы просто друзья.       — Она так и про Грушницкого говорила когда-то, — произнес князь. Я встрепенулся.       — И что же их связывает? — осмелился я спросить.       — Когда-то они встречались. Грушницкий надоедал Софи, она не обращала внимание на простого юнкера. Но всё же согласилась, лишь бы он отстал от нее. Потом они со скандалом расстались. И вот теперь он снова преследует её. Всё-таки первая влюбленность не проходит бесследно, — подвел итоги своего монолога князь. — Но теперь у неё есть вы, Григорий. Я взглянул на князя исподлобья и решил немного поиграть на жалости мужчины.       — Да, — сказал я. — Только она не принимает мои ухаживания никак. Всё делает вид, что меня не существует.       — Похоже на мою Софи, — усмехнулся князь. — Она напоминает мне часто Людмилу, свою мать и мою жену.       — Что же с ней произошло, если не секрет?       — Холера, — тяжело выдохнул мужчина в усы. — Софи тяжко перенесла её смерть. Всё время плакала и много фехтовала, чтобы притупить боль. Это её мать научила держать и пользоваться шпагой. Людмила была сильной и мудрой женщиной. София пошла вся в мать. Помню, однажды, мне не спалось. Я вышел на улицу и тут сверху на меня посыпались обрывки бумаги. На них были слова, будто вырванные из чьего-то дневника. Надо мной раздавался плачь. Я понял, что это Софи. Тогда и решил свозить её в Пятигорск к своему брату графу Илье Суворову, чтобы она не пропала окончательно в Петербурге. А как вы оказались здесь?       — Ранили в руку, — ответил я.       — А знаете, что, — князь вдруг остановился. — Оставайтесь у нас на ужин и заодно ночевать.       — Благодарю за приглашение, — сказал я, — но вынужден отказаться.       — А я настаиваю, — твердо поставил точку бывший моряк. — Тем более, Софи будет не так одиноко.       Всё же я согласился. Но не из-за того, что князь давил. А потому что за нашими спинами, пока мы разговаривали, я краем уха слышал посторонние шаги тяжелых сапог. И всюду мелькала знакомая солдатская шинель. Если Грушницкий слышал наш разговор, он явится к дому Суворовых. В этом я не сомневался ни на мгновение.

***

      Охота вышла у нас очень удачной. До темноты встретили мы всего лишь двух кабанов, одного из который мы сумели подстрелить, и теперь везли к Суворовым на ужин. Но прежде я сказал князю, что мне нужно забрать свои вещи из дома. Он согласился, взяв с меня слово, что я явлюсь к нему в гости. Переодевшись в обыкновенный мундир, и распрямив эполеты, я водрузил на тележку сумку со шкатулкой и через несколько минут уже был на территории усадьбы Суворовых. На пороге меня встретил слуга, забравший вещи, князь же спустился чуть позже.       — Рад снова вас видеть, месье Печорин, — сказал он. — Вы как раз к кабану в сливочном соусе с добавлением шафрана — моему фирменному блюду.       — Спасибо за приглашение еще раз, князь. — Я низко поклонился, и с лестницы послышались торопливые шаги. К нам вышла княжна Софи в льняном сарафане, в каком ходят лишь провинциалки. Но так сказать я про неё просто не смел. Даже в столь простом одеянии она выглядела как богиня.       — Княжна, — я вежливо поцеловал ей ручку. Она сдержанно улыбнулась.       — Месье Печорин! Какой сюрприз. Вы к нам на ужин?       — Именно, — ответил за меня отставной моряк. — Иди переоденься, Софи. Скоро гости навестят нас.       Она молча кивнула головой и поднялась наверх. Я проводил её взглядом и усмехнулся про себя. Выносить она меня не может только на глазах своего отца и публики. Но когда мы останемся наедине, она открывается мне полностью. Я верил в это убеждение. И уже ждал надвигающейся ночи.       Примерно через час гости собрались в доме Суворовых. И преимущественно это были мужчины. И среди них виднелся доктор Вернер. И Грушницкий, что не воодушевляло меня никак. Мы уселись в гостиной, где на середине уже поджидал нас дымящийся кабан с яблоком во рту и несколько графинов с вином. Мы расселись по обе стороны стола. Доктор рядом со мной, Грушницкий на противоположной стороне с князем Суворовым. Софи подошла самой последней. На ней было легкое летнее платье из креп-жоржета цвета сладкого меда с рукавами три четверти. Она села между графом Липецким и генералом-майором Савельевым — друзьями князя Суворова. Его же брат, граф Суворов, сидел через три стула от князя и часто смотрел на меня. Я его старался игнорировать. Но постепенно и Грушницкий присоединился к его занятию. Поэтому я сделал вид, что разговариваю с доктором Вернером, присоединившись к его разговору с капитаном на пенсии. В основном мы разговаривали на мужские темы: охота, рыбалка и дуэли. Изредка война. Софи откровенно скучала и на всякие попытки Грушницкого развеселить её мотала головой, ковыряя кусок кабана. Когда и князь заметил настроение дочери, он воскликнул:       — Софи, не сыграешь ли ты нам что-нибудь на фортепьяно?       Она быстро встала, всем поклонилась и тотчас же величественно уселась за музыкальный инструмент. Вздохнула и пальцы её полетели над клавишами. Она играла легкую музыку, призванную утомить после хорошего ужина: звучания горных рек с симфонией птичьих голосов.       Очаровательно и прекрасно.       Скоро подошел наш вечер к концу. Все гости разошлись, доктор Вернер чувственно поцеловал меня и скрылся за дверьми, другие гости по очереди пожимали мне руки. Грушницкий же задержался дольше всех, разговорившись с князем о прелестях морской жизни. Подлиза. Но и он покинул нас, кинув на меня испепеляющий взгляд. Софи же оставалась сидеть за фортепьяно и играть музыку.       — Вы не собираетесь домой? — спросила она меня, не отрываясь от игры.       — Софи, — к нам подошел князь, — месье Печорин остается у нас ночевать.       Она резко прервала игру и взглянула на своего отца круглыми глазами.       — Вы серьезно? — пролепетала она.       — Более чем. Поэтому проводи его наверх, пожалуйста.       На её лице проскочило возмущение и нежелание подчиняться отцу. Обычное желание юной девушки. Я решил её немного позлить.       — Не нужно, — сказал я. — Я сам найду свою комнату. Она же на втором этаже?       Как раз за мной пришел лакей и сказал следовать за ним. Я развернулся, чтобы подняться по лестнице.       — Какой невинный, — прошипела Софи на английском. Но что она сказала, я не понял. Мой второй язык — французский.       — Мы встретимся еще сегодня, — сказал я по-французски. Но вряд ли она поняла меня. Или всё же?       Стоило мне только подняться на несколько ступенек, я услышал тихие шаги и подумал, что Софи пошла за мной. Но нет. Это всего лишь серая кошка. А из столовой снова полилась музыка.

***

      «Софи игнорирует мои ухаживания. Она делает вид иногда, что меня не существует. Каждый раз раздражается, когда кто-то пытается помыкать или приказывать ей. Я уже замечал это раньше. Например, во время ужина, когда князь сказал сопроводить меня наверх. Она была против всякого контроля. Как и я. Свобода для меня значила многое. Может, и для неё тоже самое?       И почему я всё время думаю о ней? Меня это начинает раздражать. Или раззадоривать еще больше? Как узнать, что чувствуешь к человеку на самом деле? Но что это: любовь или проклятье? Также говорила и Вера в парке мне. Проклятий с меня хватит. Но и любви я не заказывал. Или это побочный эффект горных вод?       И всё же я решил. Хватит уже отдыхать. Пора игру свою заканчивать. Поэтому я решил поступить так, как советовало мне давно мое самолюбие: заставить Софи подчиниться мне. Но хватит ли мне сил справится с девушкой, похожей на меня? И не обманусь ли я снова?»       В мою дверь тихо постучали. И, не дожидаясь разрешения, в комнату вошла Софи. Я дернулся. Но продолжил сидеть за столом. Начнем претворять в жизнь нашу идею с самого простого плана.       — Не спится, княжна? — вопросил я, все же встав из-за стола.       — Есть немного. — Софи съежилась от прохлады, стоящей у меня в комнате, но не стала на это обращать мое внимание. Её глаза были прикованы к вырезу на моей рубашке, где было видно немного обнаженной груди. Но она быстро оторвалась от меня и посмотрела на стол, где лежали записи. — Снова пишите? О чем?       — О серых унылых буднях. Больше и не о чем.       Она продолжила рассматривать мою комнату, будто впервые её видела. Может так и было. И я вдруг понял: еще никогда девушка, даже Вера, сама не заходила ко мне ночью. В столь интимное и сносящее голову время суток.       Я невольно рассмеялся. Софи взглянула на меня с беспокойством.       — Что смешного? — спросила она.       Посмеявшись, я ответил:       — Ничего. Просто юная девушка приходит под покровом ночи к мужчине… это странно.       — На что вы намекаете? — ее взгляд стал холодным, даже угрожающим.       — Разве я намекаю? Я говорю прямо.       Софи промолчала. И украдкой, грацией мотылька, приблизилась ко мне. Наши взгляды встретились. Её — ледяной, и мой — разгоряченный. Я лишь успел услышать хруст её пальцев, когда получил хлесткую пощечину. Лицо горело. Но больше этого меня раззадорила её реплика:       — Ненавижу вас…       Но я успел схватить её за руку и притянуть к себе прежде, чем она ушла.       — Что вы делаете? — закричала Софи, пытаясь вырваться.       — Поцелуйте меня, — потребовал я.       — Что?! — воскликнула княжна и начала еще яростней вырываться из моих рук. — Вы меня оскорбляете, а теперь просите поцеловать?! Неслыханная дерзость!       — Прошу, Софи, — взмолился я к благоразумию девушки, — всего один поцелуй. И утром вы меня не увидите, даю офицерское слово.       Она перестала сопротивляться и заглянула так глубоко в мои глаза, что я ощутил ее взгляд даже на своем черством сердце.       — Один поцелуй, — поддалась она моим уговорам. — И без шуточек.       Я кивнул и наклонил голову, чтобы притянуться губами к манящим, не исследованным еще мною губам княжны. Но когда между нами оставалось несколько миллиметром, она осторожно оглянулась на дверь, прижала палец к моим губам и прошептала:       — Зачем вам это всё? Чего вы добиваетесь?       — Ничего, — ответил я совершенно откровенно (конечно же, слукавив). — Просто поцелуйте меня и всё.       — Это не ответ, — настаивала княжна.       — А это и не вопрос, — парировал я.       — Но как же… Мм!       Но прежде чем Софи успела произнести что-то еще, я приник губами к её губам и жарко и томно поцеловал. Она нехотя ответила на него, приникнув ко мне сильнее. Мои руки сползли на её талию, её руки лежали на моей груди. А княжна великолепно целуется! Но на полпути к кровати, куда мы медленно приближались, она резко отстранилась, выскользнула из рук и уже в дверях бросила:       — Доброй ночи, месье Печорин. Надеюсь утром я вас уже не увижу.       И захлопнула дверь. Я стоял посреди комнаты и сам пытался понять, что только что совершил. Облизнув губы, я ощутил вкус меда и ванили. Я украдкой взглянул на окно. Мы целовались как раз напротив него. И кусты, находившиеся прямо под окнами, колыхались, будто кто-то прятался за ними, но уже ушел. Вдали я разглядел силуэт Грушницкого. Ну и кто сказал, что товарищи по службе не могут быть врагами? С завтрашнего дня могут, особенно если вы практически увели у друга любимую и привлекли к своей особе больше народу, чем положено. А еще расположили к себе отца той, что казалось неприступной для обоих.

***

      Рано утром, примерно в восемь, я уже собрал свои скромные пожитки и приказал закладывать повозку. Последний раз взглянул в зеркало, поправил эполеты и вышел из своего временного обиталища. Но уже на пути к лестнице я вспомнил, что забыл чернильницу. Бросившись обратно, я резко остановился. Комната Софи располагалась прямо напротив моей… Как же мог я это упустить? Я приоткрыл дверь. В спальне девушки пахло медом и ванилью — моими теперешними любимыми запахами. Я кинул взгляд на кровать. На ней тихо посапывала княжна, распластавшись на кровати, как медуза. Я хмыкнул в усы. И заметил на трельяже маленькую хрустальную вазочку, в которой покоился розовый цветок, подаренный мною княжне у каменной арки. Сохранила, значит. Со стороны кровати послышались опасные звуки ворочающейся княжны. Я быстро прикрыл дверь, плотно затворив, и спустился на первый этаж. Князь попрощался со мной, и я сел в повозку. Про чернильницу я так и забыл. Но ничего, запасная всегда со мной.       — Куда едем? — спросил извозчик.       — В ресторацию, — поразмыслив, сказал я. — А сам вези вещи в мой дом. Ясно?       — Ясно, месье Печорин.       Мужчина стукнул поводьями лошадь, и вскоре мы подъехали к ресторации, где уже вовсю шел завтрак. Местные скрипачи наигрывали бодрые мелодии; люди распивали чай с кофе и уплетали всё, что сгодилось бы на завтрак. Я устроился за крайним столиком у веранды, где бушевали офицерские страсти и не менее жаркие дискуссии. Мне принесли свежую газету, чай и sandwich с сыром и колбасой, и я принялся заряжаться энергией на весь долгий день. Кто знает, что может случится?..       — Хотите я расскажу вам очень занимательную историю о плохом человеке и девушке с невиннейшей душою, которую плохой человек пытался совратить? — донесся до меня голос, как ни странно, Грушницкого, что оторвало меня от свежих новостей с войны и заставило вслушаться в происходящее на веранде. И я нисколько не сомневался, что его история будет изложена на основе вчерашнего события, подло подсмотренного под окном чужого дома.       Все воскликнули: «Давай!», и Грушницкий, вдохнув полной грудью воздух, начал:       — Поступило сообщение от анонимного источника, что плохой человек — месье Печорин! — хочет опорочить честь княжны Софи Суворовой. Я, естественно, как её ближайший друг решил проследить за Печориным. Вы представляете, он имел совести наведаться к Суворовым в гости и остаться ночевать!       Все сразу зашлись возмущенными возгласами, а Грушницкий продолжал:       — Не волнуйтесь, я тоже там был. И поэтому после ужина решил понаблюдать за окнами гостевой спальни, где и остановился наш прапорщик. Под покровом темноты, в его комнату вошла княжна. Вообще-то, княжна его терпеть не может. Софи сама мне это говорила. Я так думаю: он запугал её, поэтому она и пришла.       Все поддержали его предположение, и рассказ вновь продолжился:       — Знаете, что произошло дальше?       Все подтянулись к Грушницкому, как подсолнечники к солнцу, затаив изрядно опьяневшее дыхание:       — Он бросился её хватать. Она дала ему пощечину, а он стал лезть целоваться! Но княжна вырвалась и убежала прочь. Вот чего свидетелем я стал, друзья. Мне кажется, что Печорина нужно наказать. И я лично собираюсь защитить честь княжны Суворовой!       Все офицеры стали бурно поддерживать Грушницкого. Только я не желал мириться с его клеветой и излишней самоуверенностью. Отложив газету и еду, я встал в проеме веранды и дождался момента, когда офицеры обратят на меня свое внимание. Первым был, конечно, Грушницкий.       — Жорж! — воскликнул он с нескрываемой яростью. — А мы тут о тебе говорим, доро…       — Не надо больше слов, — прервал я его на полуслове жестом. — Просто прошу вас: откажитесь от своих слов.       — Каких еще слов? — вскочил на защиту бывшего юнкера отставной майор, что приставал к княжне Софи.       — Слова про то, что я пытался опорочить честь княжны Суворовой, — я все также обращался к Грушницкому, который и бровью не повел.       — С чего вдруг? — выплюнул Грушницкий.       — С того, что было всё не так, как ты успел рассказать здешним слушателем, — я обвел рукой офицеров. — Тем более трусливо прятавшись в кустах! Ты думал, что я не замечу тебя? Какой ты наивный, Грушницкий!       — И не подумаю! — с жаром сказал он.       — Майор? — обратился я к «защитнику» моего друга. — Вероятно, вы и будете его секундантом? Я пришлю к вам своего.       Я развернулся, чтобы присесть за свой столик и продолжить завтракать.       — С чего вы решили, что я соглашусь? — вопросил Грушницкий более тихо, даже испугано.       — У вас нет выбора, мой друг. — Я театрально прикрыл рот ладонью. — Ой, прошу прощения. Мой бывший друг.       С этими последними словами, я снова сел за свой стол. Только есть расхотелось совершенно.

***

      Только придя из ресторации и не успев раздеться, ко мне в дом ворвался доктор Вернер. Он плюхнулся в кресло, весь красный. Я дал время ему отдышаться и спросил, намазывая пену для бритья на лицо:       — Что случилось, доктор?       — Вы вызвали на дуэль месье Грушницкого! — воскликнул он. — Об этом весь город только и глаголит. На ваш поединок придут смотреть все!       — Поединок? — в маленьком зеркале, где я подравнивал усы, мелькнули мои брови, сердито примкнувшие к переносице.       — Да. Вы будете биться на шпагах. Вы разве не знали?       Я очень удивился этой новости, свалившейся на меня не от куда. Грушницкий… Только он мог так всё подстроить. Но доктор оказался полезным. Даже если и пресекал всякие дуэли. Но всё равно был каждый раз моим секундантом.       — Нет. Но вы, судя по запыхавшемуся лицу, узнали от какого-то человека эту неожиданную новость. Я прав? — я повернулся к доктору.       — Правы. И не просто от какого-то человека. А от князя Суворова! Поэтому и пришлось бежать к вам, Печорин.       — Я уже догадался, мой друг. Если бы вы подслушали это, то не бежали бы, сломя голову.       Я стер остатки пены, расчесал усы и натянул мундир.       — Куда вы? — спросил Вернер, когда я надел фуражку.       — К одной знакомой, что сможет мне помочь в фехтовании. Когда, кстати, дуэль?       — Завтра. И не заигрывайте с княжной, Григорий, — посоветовал мне доктор в дорогу.       Но я и не собирался заигрывать. Я собирался влюбить в себя княжну Софи. Возможно, только её любовь меня и спасет…

***

      Когда я подъехал на лошади к дому Суворовых, уже на балконе я заметил одиноко сидящую Софи за круглым столиком с плетенными креслами. Почему я раньше не заметил их? Я оставил Меркурия (именно так звали моего коня) на лужайке и вошел в дом. Сразу направился по лестнице наверх и тихо отворил балконную дверь с левой стороны. Княжна что-то сосредоточено писала в тетради пером, склонив голову, всё время поправляя малинового цвета шляпку на голове. При том она писала моими чернилами, что меня несколько изумило.       — Это же моя чернильница, не так ли? — повис мой вопрос в воздухе. Княжна быстро захлопнула тетрадь и вскочила с кресла, схватившись за шляпку.       — Жорж, — выпалила она. — Что вы здесь делаете?       — Я помешал? — я сделал шаг в направлении княжны, но она и не собиралась идти навстречу мне.       — Да, — прямо ответила она с жестким лицом. — Что вам нужно?       — Вы же знаете про нашу с Грушницким дуэль?       — Естественно. Весь город об этом говорит. Вы хотите, чтобы я вас потренировала в фехтовании?       Надо же. Её проницательности надо отдать должное. И ничего объяснять не пришлось. Сама догадалась. Но согласиться ли она мне помогать после вчерашнего? Я все же решил рискнуть. Риск всегда шел мне к лицу.       — Верно. Вы поможете мне?       — С чего вы так решили? — глаза Софи остановились точно на моем лице с каменной неподвижностью, отчего я сглотнул образовавшейся в горле комок и поправил воротник мундира, потому как горло сжало чей-то невидимой рукой.       — У тебя есть причины отказать мне? — сдавленным голосом спросил я и таким тихим, что сам себя не узнавал.       — Есть, поверь, — в тон моего ответила Софи, смиловавшись надо мной. Она отвела взгляд, и дышать стало намного легче.       — Я понимаю, княжна, — сказал я, подходя к двери. — Вы сердитесь на меня. Но, поймите, Грушницкий лучше меня фехтует. Вы сами это знаете. И если мне суждено завтра умереть, то пусть так оно и будет. Но… сможете ли вы себя простить за, пусть косвенное, но убийство? Спросите себя, однажды.       Я распахнул дверь и уже шагнул в коридор, когда Софи несдержанно крикнула мне:       — Постойте! — Я послушно остановился. — Что вы умеете из фехтования?       — Стойку и выпад, — ответил я.       — А парирование?       — Более-менее.       — Ладно, — княжна подошла ко мне и тронула за рукав. — И этого пока достаточно. Я помогу вам. Только одно условие.       — Какое? — Я насторожился.       — Вы полностью подчинитесь мне на время тренировки. Согласны?       Мой разум возмущался. Как это им будет управлять женщина?! Но мысленно шикнув на рассудок, я согласился. Ради своей цели я готов был даже пожертвовать самым святым для меня — суверенитетом моей души и разума.

***

      — Начнем.       Княжна Софи встала в стойку. Она переоделась в штаны и белую блузку, что мне удалось лицезреть раньше. Я до сих пор не привык видеть девушек в штанах, но княжне это определенно шло. И мне нравилось.       Я последовал ее примеру и тоже встал       в стойку.       — Нападай, — приказала она.       Я заметил в ее глазах игривость, даже насмехательство надо мной. Но я покажу ей, что не такой. Не слабак. Поэтому я глубоко вздохнул и бросился на княжну. Она уклонилась. Опять напал, а она снова увернулась. И так несколько раз: я нападал, Софи либо уклонялась, либо парировала. Когда я на мгновение потерял контроль над ситуацией, княжна сделала выпад, выбила шпагу из рук, поймав ту в воздухе. Я упал на спину, а княжна приставила к моему горлу кончик шпаги и победно улыбнулась.       — Неплохо, — сказала Софи, помогая мне встать. — Продолжим?       Я кивнул головой. Затем снял мундир и бросил его на траву, оставшись в рубашке и жилетке. Княжна даже присвистнула тихо, но я сделал вид, что не заметил. Спустя несколько часов упорных тренировок, я без сил упал на траву, интенсивно работая легкими. Софи прилегла рядом.       — Теперь вы готовы, Жорж, — заключила она. — Вы победите.       — Вы уверены? — спросил я.       — Уверена.       Я почувствовал, как княжна коснулась моей руки. Я уверено взял ее ладонь в свою. Софи крепко сжала мою руку, словно боялась, что исчезну. Мне хотелось ее утешить, убедить в обратном, но мне казалось, что это излишне. Пока рано было что-либо говорить и утверждать наверняка.       Но я теперь умел парировать, делать выпады, и даже один раз смог победить княжну! И во мне поселилась уверенность в завтрашнем дне и собственной победе. Но будет оправдана ли такая самоуверенность?

***

      Утром последующего дня я поднялся позже обычного. Мышцы болели и тянули так, что я чуть не упал с кровати, пытаясь перевернуться на бок. Я не захотел ехать в ресторацию. Вышел на крыльцо и взглянул на двор хозяина моего домишка. Его жена Марфа вовсю стирала белье, Григорий рубил дрова на запасы, а Руслан бегал с деревянным конем, что успел купить на рынке за четвертак. Только Даши не было видно.       — Вы голодны? — вопросила девчушка, показавшись на ступеньках крыльца моего.       — А что можешь предложить? — поинтересовался я, зажмурившись от солнца.       — Молоко парное и хлеб домашний, если пожелаете.       — Неси, — приказал я. Она вмиг слетела со ступеней и через минуту уже несла целую жестяную кружку молока белого, как глазные яблоки человека, и ломтик черного хлеба с запахом домашнего очага.       — Спасибо, — сказал я, принимая из рук её еду, и вытащил из кармана брюк завалявшийся червонец. — Держи.       — Не возьму! — замотала девчушка головой и вторила: — Не возьму!       — А что же тебе надо? — начал злиться я.       — От вас — ничего. Вы мне просто нравитесь. Вы очень добрый.       — Добрый? — изумился я. — Отчего же ты так подумала?       — По вашим глазам видно, — сказала Даша. — Были бы вы злым — я не относилась так бы к вам с услужением. Вы просто хотите казаться плохим. Но это не так. Вот и всё.       На секунду на меня взглянули из-под косой челки чересчур повзрослевшие глаза, окутанные тяжелой пеленой из-за понимания человеческой природы. Но в тот же миг видение растаяло, и Даша убежала играть со своим братом. Я несколько раз моргнул, съел всё до крошки и капли и принялся писать в своем дневнике, удобно расположившись на широкой перегородке крыльца: 23 мая

« — …Вы просто хотите казаться плохим. Но это не так. Вот и всё…»

      «Слова Даши заставили меня задуматься. Я действительно плохой или лишь претворяюсь, играя роль злодея, каким меня привыкли видеть? Если бы я был чудовищем, то не заступался бы за честь княжны Софи и не бился бы с Грушницким. Но ведь я и разозлил Грушницкого. Даже заставил Веру мучиться от ревности вездесущей. Так, кто же я: монстр или благородный человек? Я уже и сам запутался. Раньше мне казалось, что я знаю себя, как всю офицерскую экипировку, наизусть. Но оказывается даже моя душа скрывает немало сюрпризов. Только чем это мне обернуться в будущим?»       Я закусил кончик пера, чтобы сформулировать мысль. Но меня отвлек Григорий.       — Григорий Александрович, — сказал он слезливым голосом. — Вам пора на дуэль.       Я долго глядел на него. Он даже успел залиться румянцем, как девчонка на первом свидании. Но я оторвал взгляд и серьезно сказал:       — Если погибну, Григорий, помяни меня как следует. Не скупись.       Встал и отправился одеваться. Григорий еще долго ходил за мной и бормотал: «Да как же так! Вы же вернетесь?» и так далее. Но я был непреклонен. Умирать, так умирать.       Перед тем, как пойти на площадь, я записал в дневнике еще несколько строк.       «Проказы моей души привели меня на смертную одру. Теперь я должен биться с Грушницким. И только один уйдет оттуда живым. Двоим места на этой земле нам не светит».

***

             Перед губернаторским домом собралось много народа. Я не сразу сумел найти Грушницкого, который обсуждал что-то с отставным майором. Софи стояла рядом с князем. Она всё время кусала губу и теребила краешек изумрудного атласного платья с белыми вставками по бокам из такого же материала, отделанные кружевами. Её лицо прикрывала шляпка от знойного солнца. Но по большей части она скрывала лицо княжны. И что именно оно выражало, я сказать не мог. Зато, я мог разглядеть спокойное, даже отстраненное выражение графа Суворова, стоящего под тенью берез. Его кривая ухмылка ничего хорошего не предвещала. Еще я нашел Веру. Вернее, она нашла меня.       — Думаешь, у меня есть шансы уйти живым? — спросил я женщину, мнение которой было важно для меня.       — Так и есть, — ответила она, крутясь вокруг меня как кошка. — У тебя был хороший учитель по фехтованию.       — Ты знаешь об этом? — воскликнул я. — Следила?       — Нет, глупый. — Вера коснулась моих губ своими мягкими пальцами. — Я была у Суворовых вчера. И всё видела. Ты готов. Ты победишь. — Она приблизилась ко мне и сладко прошептала на ухо: — Только попробуй умереть.       Мне нравился её настрой. И я невольно проникся им. Но ненадолго.       — Месье Печорин! — огласил мое имя князь Суворов. — Выйдете вперед. — Все мгновенно расступились передо мной. Я шагнул к крестику на земле. Уже напротив стоял Грушницкий с оскалом наблюдавший за мной. — У вас есть шанс разойтись миром, — продолжал князь.       — Никогда! — воскликнул Грушницкий с ненавистью.       — Никогда, — твердо повторил я за бывшим другом.       Все дамы ахнули и оперлись на крепкие мужские плечи, готовые их утешить.       — Приготовьте шпаги, — командовал князь. Грушницкий достал свою и встал в стойку. Я сделал тоже самое, но не с таким мастерством.       — Готовы?       Все затаили дыхание. Решалась судьба двух людей. Одного из которых была предрешена уже давно. Как ни старался я утихомирить свое чутье, фаталист во мне бушевал и твердил: «Это будешь ты, Печорин!». Я смотрел на Грушницкого, на его блестящую шпагу и уже видел, как по ней будет стекать моя кровь.       — Начинайте, господа! — произнес наконец роковые слова князь.       И мы бросились грудями вперед, чтобы защитить собственные жизни и честь… (Не буду напрягать вас описанием того, как Грушницкий и Печорин бились, но будьте уверены, это была кровавая и эпичная схватка. В конце концов, включите воображение).       …На последней минуте моих сил, когда я как мог парировал удары Грушницкого, не замечая никого вокруг, я лишь чувствовал кровь, текущую по рукаву вниз. Я зажимал рану рукой, свободной отбивался. Но дух покидал меня, как жизнь покидает неизлечимо больного человека. В конце концов, Грушницкий задел мою ногу, я упал на колени, роняя шпагу на землю. Пот застилал глаза, но видеть Софи мне не помешал даже он. Она зажала рот руками и тихо скулила, не сводя с меня глаз. Другие не смели пискнуть или вмешаться. Все понимали: я проиграл. И ничем мне уже помочь нельзя было.       — Послушай, — Грушницкий повернул мою голову острием на себя, — отступись от своих слов и Софи, и я пощажу тебя.       — Я… — медленно выдавил я из своих легких одинокий звук. — Я… никогда не отступлюсь. — Я немного приподнялся на коленях, чтобы Грушницкий мог лучше расслышать мой шепот: — Тем более от Софи…       Он грубо толкнул меня. Я снова упал на колени.       — Так поплатись, — зарычал он, замахиваясь шпагой.       — Нет! — закричал женский голос.       Я обернулся. Софи выхватила рывком шпагу у своего отца и встала между мной и Грушницким. Даже платье ей не помешало выбить шпагу из рук Грушницкого, задев его руку, и поймать её.       — Стоять всем! — приказала она, выставив вперед руки с клинками. — Не двигаться!       — Что ты делаешь, Софи! — возмущенно воскликнул князь Суворов, медленно пытаясь подойти к дочери. — Так нельзя!       — Кто сказал?! — воскликнула она. — Пора менять стереотипы, отец.       — Что тебе нужно?       — Он.       Софи отбросила одну шпагу в сторону, чтобы Грушницкий не успел схватить её, сама она помогла мне встать, перебросив через плечо мою руку, и повела в сторону своей усадьбы, готовая защищать меня от других офицеров и просто людей.       — Ты не сможешь вечно защищать его, Софи, — услышал я разочарованный голос Грушницкого позади. Он держался за руку, с которой ручьем стекала кровь.       Мы остановились. Я взглянул на княжну. Её перекошенное от гнева лицо я никогда не забуду. Потому что никогда не видел такой тихой ярости на чьем-либо лице. Оно не выражало абсолютно ничего. Кроме желания убить. Казалось, мгновение и она убьет Грушницкого шпагой, которую сама и отобрала у него. Проткнет, и кровь будет медленно вытекать из раны его на эту порочную землю. Но она делать этого, разумеется, не стала. Вероятно, не хотела запачкать кровью окружающих. Но никто не пошел за нами. Видимо, не посмели перечить этой смелой девушке, которая сможет постоять не только за себя, но и за других дорогих ей людей.

***

      — Снимайте мундир и рубашку, скорее.       Мы закоулками добрались до усадьбы Суворовых. Распахнув настежь дверь, Софи завела меня на кухню, откуда прогнала весь персонал, и усадила меня на стул.       Я опешил от столь неожиданной просьбы.       — Я, конечно, всё понимаю, но… никак не этого.       Но я начал медленно пуговицу за пуговицей расстёгивать мундир, затем и до рубашки с жилеткой дело дошло. Вещи я аккуратно уложил на стол. Софи не поворачивалась ко мне, а что-то искала на полках. Мне даже стало обидно.       — Что вы собираетесь делать? — спросил я, увидев в руках девушки чемоданчик с красным медицинским крестом.       — Зашивать вашу рану буду, — ответила княжна. — Слишком глубокая. Может быть заражение.       — Откуда знаете такие подробности?       Софи остановилась, не дойдя до меня три шага. Она внимательно посмотрел на меня.       — Моя мать была хирургом. Единственной в медицинском училище среди мужчин. Была первоклассным доктором. Она и меня научила некоторым вещам. Одна из них — зашивать раны.       — Невероятно! — восхитился я вслух и довольно искренне.       — Если бы ты только видел её живой, — тихо прошептала Софи. — Ты бы удивился еще сильнее.       Но я не был удивлен в том, что Людмила была доктором — хирургом! — и научила свою дочь азам. Она, по рассказам князя, была женщиной, способной управляться не только со скальпелем, но и с державой, если придется. Такой же стала и её дочь. И я, почему-то, чертовским этим гордился.       — И зачем только вы согласились на дуэль с Грушницким? — спросила меня княжна.       Я посмотрел на нее выпученными глазами, не веря собственным ушам.       — Вы думаете, — я страшился произносить это вслух, — что это он вызвал меня на дуэль?!       — Да, — она повернулась ко мне. — Разве нет?       — Нет… — ровно, стараясь скрыть свое разочарование, какое было и в голосе Грушницкого, сказал я.       — Это уже неважно. Возьмите, — княжна протянула мне марлю, свернутую в несколько слоев, — зажмите зубами.       — Зачем? — скептически отнесся я к этому, но просьбу выполнил, крепко зажав зубами тряпку.       — Чтобы не слышать ваших криков, — спокойно ответила Софи. Мои брови поползли вверх, но было поздно. Княжна уже достала иглу с прозрачной ниткой и дезинфицировала её спиртом. — Расслабьтесь. Иначе, будет больнее. Зато, я смогла увидеть вас без рубашки. Да и вам, небось, приятно, что я щупаю вас.       Это меня нисколько не успокоило. Но заставило отвлечься. Я полностью сосредоточился на прикосновениях Софи по моей коже, липкой от пота. Я даже уже позабыл о том, что ранен. Но внезапная боль наполнила мое сознание, и я так сильно стиснул челюсть, что она хрустнула. Я тихонько выл от каждого проникновения иглы под мою кожу, но продолжал терпеть, как мог. Только кулак невольно стучал по столу, требуя прекратить эту пытку. Еще секунда, и я бы не смог сдерживать нахлынувшую ярость в груди моей.       — Мне это надоело! — прошипела княжна, резко прекратив. Я открыл зажмуренные глаза. Софи рывком вытащила из моего рта тряпку.       — Что вы… — начал я, но в мои губы впились губы княжны.       Она целовала меня и одновременно продолжала зашивать плечо. Когда боль снова подкатила, я случайно прикусил губу княжны. Она отпрянула и сразу вытащила иглу, перерезав ножницами нитку.       — Готово, — провозгласила она торжественно, тронув кончиками пальцев нижнюю губу в кровавых подтеках.       — Я не хотел, правда. — Я встал, чтобы подойти к Софи, но она отошла от меня назад.       — Одеваетесь, Печорин, — произнесла она. — Не хочу, чтобы мой отец вас увидел в таком виде.       А ведь правда. Могут подумать что-нибудь не то.       Мы вышли из кухни и собрались подняться на второй этаж, дабы убедиться: толпы под домом нет. Но нас настиг князь, бежавший через лужайку, как скакун на ипподроме. Он подскочил к нам и принялся нападать с обвинениями в том, что всё пошло не по правилам.       — Как ты могла вмешаться?! — кричал князь на Софи, даже не дрогнувшую перед яростным рыком отставного моряка. — Это их дуэль, не твоя! Грушницкий вызвал Печорина. Извините меня, Жорж, — обратился ко мне с низким поклоном князь, — но всё уже было предопределено.       — Что вы только что сказали? — процедил я сквозь зубы, стоило лишь моему мозгу проникнуться в речи князя. — Это Грушницкий вызвал меня…       — Жорж. — Софи беспокойно оглядывала меня и пыталась схватить за руку, но я отмахивался и крепко вцепился в шпагу. — Не делайте глупостей.       — Простите, милая Софи, — я тронул губами её похолодевшую щеку и сделал уверенный шаг к выходу, — но я уже натворил глупость, доверив когда-то Грушницкому звание быть моим другом…       Я переступил порог и кинулся к толпе, которая уже направлялась к дому Суворовых во главе с отставным майором. Я слышал позади крики князя и княжны остановиться, но не стал даже слушать их. Моя гордость была задета. И она требовала мести.       — Всем стоять! — закричал я, остановившись перед толпой, вынимая шпагу. Все вдруг замерли. Даже отставной майор. — Думаете, это Грушницкий вызвал меня на эту гнусную дуэль? Нет! Это был я! — Я выставил вперед острие и угрожающе им размахивал перед носами этих презренных людей. — Если кто-то хочет опровергнуть этот факт, то выйдете вперед, и я вызову вас на дуэль. Поверьте, ярости во мне хватит на всех.       Но никто не шелохнулся. Наоборот, все принялись мало-помалу расходиться. И я начал успокаиваться. Не успел я убрать обратно шпагу, тут же меня резко дернули и отвели подальше. Это была Вера.       — Ты что творишь, Жорж! — воскликнула она, тряся меня за плечи. — Идиот!       — Если защищаешь свою честь и гордость, тут и идиотом стать не стыдно. Ты согласна со мной, Вера? — я почти коснулся её губ, которые она желанно приоткрыла, но я остановился в миллиметрах от них.       — Что такое? — забеспокоилась она.       Не мог же я ей сказать, что только что целовал княжну Софи и прикусил даже ей губу. И что этот пьянящий поцелуй еще не выветрился из моей головы.       — Поможешь мне в одном деле? — сказал вместо правды, горькой для Веры, я. — Нужно подыграть.       Мы устроились недалеко от отставного майора и Грушницкого, разговорившие о прерванной княжной Суворовой дуэли. Я кивнул Вере, она кивнула в ответ, в знак готовности.       — Неужели вы и есть тот свидетель, что видел поджигателя того склада? — поинтересовался я нарочито громко так, чтобы Грушницкий не упустил ни единого слова.       — Да, — сказала Вера в тон мне громко. — Сегодня вечером ко мне придет начальник гарнизона, и я всё ему выложу, как на духу.       — Надеюсь, вредителя поймают. А сейчас мне нужно идти, мадам.       Я галантно поцеловал ручку Веры и попрощался с ней. Но кровожадный взгляд Грушницкого не смог ускользнуть от меня.       Я собирался найти княжну Софи, чтобы договориться с ней о встрече в доме Лиговских. Но так я и не смог её найти. Где бы не искал.

***

      А она ждала меня уже в моем собственном доме.       Я быстро вбежал в дом, чувствуя страшную усталость. Но обнаружил вместо мягкой и теплой постели княжну, сидевшую на кровати по-турецки (конечно же, в брюках), с ожиданием глядя на меня. Я мгновенно остановился в дверях, чуть не свалившись в обморок от некого испуга.       — Я ждала вас, — сказала она, не собираясь вставать с ложе.       Я кинул взгляд на письменный стол, где покоились мои записи. Но Софи смотрела прямо на меня. И только на меня.       — Я не смотрела ваш дневник, Жорж, не волнуйтесь! — осведомила она меня, видя мою беспокойность за сохранность моих мыслей и чувств. — Мне не интересны ваши секреты.       — Так нет никаких секретов, — произнес я.       Софи твердо посмотрела на меня и встала, сохраняя величественный вид.       — Я же сказала — не интересуюсь.       Подловила.       — Когда пойдем ловить преступника? — княжна подошла ко мне и помогла снять помявшийся мундир. В свою очередь я по правилам этикета снял с нее плащ, все так же пахнущий медом и ванилью.       — Откуда вы узнали об этом? — я удивился. Я ничего не говорил. Поэтому и искал её. Кто успел сдать меня с потрохами?       — Скажем, — она уселась в кресло, скрестив ноги, — мне помогли.       — Кто? — я навис над ней, как грозовая туча. Она глядела внизу вверх и лукаво улыбалась.       — Кто меня крестил.       — А кто же вас крестил?       — Вы его знаете.       Я начал злиться.       — Играть со мной — себе дороже, — прошептал я холодно, сжимая кулаки.       — А кто с вами играет? — Снова выражение полного равнодушия. Я ничего бы не узнал от неё, ежу понятно. И решил перестать. Как я сам же и сказал: себе дороже.       — Чай или кофе? — спросил я, решив направить её пребывание в моем доме в более обыденное русло. — Может, чего покрепче?       — Чай, — ответила княжна. — Если можно, погорячее. А то холодом повеяло. Как бы не простудиться.       Каламбур, однако, у Софи вышел знатный. Но и правдивый. Только начал общаться с княжной — мой разум стал трезвее. А душа — ледянее, как глыба льда, поднявшаяся со дна Мирового океана. И становиться всё более таковой. Как бы и вправду кого не заморозить. Но я снова слукавил, потому что недавно образовавшийся лед начал таять.       Мы потчевали и поедали разные угощения до назначенного мною времени. Быстро собравшись, и прихватив оружие, в этом случае кинжал, мы тотчас двинулись к дому Лиговских. Вера уже ждала нас в небольшой гостиной, откуда вела дверь наружу.       — Главное — не волнуйся, — сказал я Вере, когда наступило ровно десять часов. — Если что, княжна Софи защитит тебя. Я попытаюсь поймать поджигателя.       — Рискуешь, Печорин, — помотала головой она. Понимала: снова испытываю судьбу.       — Риск — дело благородное, помнишь? — я поцеловал её в лоб. Потом притаился за дверью. Княжна за шторкой. А Вера осталась дожидаться решаемой минуты.       Через пятнадцать минут, когда вдалеке задребезжал свет приближающегося «начальника гарнизона» (бутылка водки для Григория оказалась хорошей оплатой), я услышал тихие шаги по деревянным половицам на крыльце. Дверь тихо отворилась. Вера только и успела повернуться. Но кричать не стала. Я попросил. В свете луны блеснул в руках преступника кинжал, какой мне доводилось видеть ранее. И я собрался с духом, готовый этим самым лезвием его и погубить. С криком выскочивши из своего укрытия, я напал на негодяя и повалил на пол, отбил острие. Оно выкатилось наружу. А меня самого начали душить. Мы перевернулись, и сверху доминировать стал не я. Зато я видел, как Софи защищает Веру и как при этом ужас застывал в глазах обеих. Я предпринял попытку освободиться, и пнув по коленке противника, смог оттолкнуть его. Но он вскочил, схватил кинжал и бросился бежать. Я за ним.       — Печорин, стой! — кричала Вера. И Софи в такт повторяла:       — Жорж! Остановись!       Но я бежал, что было мочи. Не мог я упустить Грушницкого снова. Не мог позволить себе позорно проиграть и во второй раз. Тем более, когда его шинель так напоминала мою собственную издалека. (Во время отсутствия Печорина)       — Печорин! Жорж! — наперебой кричали девушки. Но в конце концов Вера сдалась и облокотилась на дверь в изнеможении от страха. Софи поступила так же.       — Он ведь не скажет, кто это был, — произнесла вслух Софи мысль, терзающую головы обеих девушек.       — Не скажет. Гордый и упрямый, — подтвердила Вера. — Наверняка, использует это знание в своей грязной игре.       — Если только Жорж сам уже не использует нас с тобой, — подытожила княжна.       — Жорж!.. — повторила раздраженно Вера и посмотрела злобно на княжну Суворову. — Вижу, вы довольно быстро сблизились, надо отдать ему должное.       Софи тоже посмотрела на Веру глазами, полными не то слез, не то холодной расточительности.       — А вы, по твоим собственным словам, даже и не отдалялись друг от друга.       Обе они взглянули друг на друга как давние враги. Но эти враги и не думали враждовать за такой приз, как Григорий Александрович Печорин.

***

      По своей глупости я упустил Грушницкого. Скрался, гад, когда я почти был в двух шагах от него. Знал, что побежит дворами. Но я решил бежать дорогой, что меня и подвело. Настырность и самоуверенность — вот мои червоточины. Скрылась из поля моего зрения серая шинель.       И я снова проиграл… бы.       Если бы только не знал, что делать дальше.       А дальше начиналась моя любимая часть — импровизация.       Я наскоро отдохнул дома, где княжны в этот раз не наблюдалось. Зато я заметил другое: моя шинель пропала. Вернее, её грязно одолжили. И кто же это мог быть?.. Гнев стиснул мою грудь. Он хотел видеть мой проигрыш? Он получит его. Только поражение будет не им…       …Я остановился у входа в ресторацию, где шел полным ходом полуночный ужин с пьяными посиделками офицеров, да с игрой в вист и бильярдом — неотъемлемой частью таких гуляний. За одним из таких столов играл с азартной ухмылкой Грушницкий и весьма недурно. Только одного он не знал: я явился. И что его игре скоро придет конец.       На пороге, в приглушенном свете ламп, я казался чужаком. Когда нога моя ступила в залу, все синхронно обернулись, порываемые любопытством узреть непрошенного гостя, прибывшего из недалекого прошлого. Но один Грушницкий сохранял внешнее спокойствие и полное равнодушие к происходящему, будто знал, кто пришел в столь поздний час по его душу.       Я медленно приблизился к бильярдным столам, где игра замерла, застыла во времени. Проходя мимо Грушницкого, я замедлил шаг и шепнул преспокойно ему на ухо:       — Я знаю, что это ты был поджог склад графа Суворова и именно ты пытался убить Веру. Хотел свалить всю вину на меня? Не получится. Я знаю все твои козни. Я разрушу их. И Софи ты, Грушницкий, не получишь.       Он крепко схватил мой локоть и со злым рыком, как рысь, прошептал:       — Если расскажешь об этом Софи, клянусь: я убью тебя.       — Не ей, начальнику гарнизона.       Грушницкий напряжённо дышал. Глазки его бегали по моему лицу, хотев увидеть признаки вранья или лукавства. Может, даже блефа. Но не найдя ничего подобного, он громко произнес, решив опозорить меня напоследок:       — Какой же ты мерзавец, Печорин! — он оттолкнул меня прочь от себя. — Проиграл в дуэли, теперь хочешь запугать!       — Я не планирую тебя запугивать, — сказал я, расставив акценты на нужных словах для большего эффекта. — Я хочу лишь уберечь княжну Софи от тебя. — И добавил, уходя: — Она призналась мне, что всегда тебя недолюбливала.       — Тебе это с рук не сойдет… — шипел Грушницкий, но его угрозы меня давно переставили пугать. Я знал: князь Суворов и судьба на моей стороне. И княжна, когда узнает правду, будет в их числе.       Я добрел до дома в смешанных чувствах, как это обычно бывает после эмоционального шквала. Внутри меня все клокотало от злости, но и бурлило от переизбытка противоречивых чувств. С одной стороны, мне было жалко Грушницкого, хотевшего лишь внимания княжны. Но с другой, он заслуживал быть обличенным во лжи и лукавстве по отношению к княжне. И я был намерен воздать ему по заслугам. Я только и успел что раздеться да прилечь, когда на окно моей спальни обрушился шквал кулаков, стучащих по стеклу. И крики, наполненные отцовским отчаянием.       — Жорж! Жорж, выходите! Вы мне нужны!       — Что случилось? — я распахнул окно и выглянул наружу. Меня потревожил князь Суворов с лицом, искаженным глубокими морщинами, которые видны только в момент гнева или беспокойства.       — Софи! — воскликнул он, упираясь на раму, чтобы отдышаться. — Она не у вас?       — Нет, — сказал я. — Да что произошло? Объясните толком! — потребовал я, ничего не понимая.       — Софи не явилась домой. И Лерόй пропал.       — Её конь?       — Да. Прошу, пойдемте со мной. Чувствую: с ней что-то случилось!       Я не мог проигнорировать тревожные звонки отцовского сердца. Да и меня обуревало волнение. И очень явные подозрения, насчет того, кто мог совершить это преступление.       — Ждите меня снаружи, — сказал я и принялся быстро собираться. Медлить было уже нельзя. На счету были часы, если не минуты.

***

      В двенадцать ночи мы с князем уже стояли у усадьбы и не могли поверить нашим глазам. На лужайке перед домом стоял Лерόй и жадно пощипывал травку, будто пробежал не менее пяти верст. А по спине его мягко поглаживал конюх Василий.       — Вася! — окликнул конюха князь. — Где ты его нашел?       И схватил парня за шкирку, как нашкодившего щенка.       — Нигде, — вскрикнул с протестом парень, пытаясь вырваться. — Он сам пришел со стороны долины!       — Долины? — переспросил я. — Разве княжна знает туда дорогу?       — Нет, не знает… — произнес князь, глаза которого вспыхнули страхом. — Её похитили.       Он выпустил конюха, сам залез на Лерόя, а мне выдал Хмурого — коня, с острой мордой и косматыми бровями донской породы, и мы пустились в сторону долины по следам коня, которые четко отпечатались на влажной траве. Я нащупал за поясом пистолет. И посмотрел на князя. Тот был сосредоточен только на одной мысли: как бы найти дочь. И всё время держался за пистолет. Видимо, догадывался кто мог так жестоко с ним поступить. Я не удивился бы, если бы это оказался Грушницкий. Но множество сюрпризов предстояло мне пережить.       Мы пустились галопом. Вскоре дорога лесная заменилась песчаной. И вдалеке тоже скакала лошадь. Массивная и быстрая, как молния, вероятно английская верховая порода. Её всадник, такой же массивный, твердо сидел в седле, всё гнал и гнал свою лошадку. Мне даже стало жаль животное. Но когда мы приблизились ближе, мой гнев резко заполнил всю мою грудь и сердце. Мозг, на удивление, оставался хладнокровным и оценивал трезво наши шансы на то, чтобы успеть догнать гнедого и спасти Софи, пока не стала поздно. Этот всадник был никто иной, как граф Суворов. И на его коленях вниз головой лежала княжна Софи без чувств.       — Это ваш брат! — воскликнул я, узнав лицо без признаков растительности сразу, как только его лицо озарилось светом звезд.       — Я уже догадался, Жорж, — сказал князь, подгоняя свою лошадь, и крикнул: — Илья, остановись! Верни мне мою дочь!       Но ответа не последовало. Мы все подгоняли лошадей, приближаясь каждый раз на шаг к графу, потому что его конь начал уставать. Мы не собирались сдаваться. Но и граф не думал про это.       — Хочешь получить её назад? — крикнул граф Суворов, когда мы были в нескольких метрах от него. — Так получай.       Он занес руку с кинжалом над телом беззащитной девушки, притом собственной племянницы.       — Нет! — оба воскликнули мы с князем, но было поздно.       Лезвие вонзилось в тело Софи. Граф не без труда смог приподнять её обмякшее тело и сбросить с лошади, не останавливаясь. Княжна упала на землю, прокатившись кубарем несколько метров, прежде чем остановиться и громко застонать. Я пришпорил Хмурого и мгновенно слез с лошади, чтобы подбежать к княжне. Князь продолжил гнаться за братом, пуская в воздух пули для предупреждения.       — Софи! — закричал я, подбежав к девушке, чье тело бессознательным куском мяса лежало на грязной земле. Её бок с левой стороны кровоточил, как фонтан на Дворцовой площади в Петербурге. И она уже почти не дышала. Я приподнял её голову и тряс в надежде, что княжна очнется, приговаривая: — Открой глаза, Софи. Прошу! Ты нужна мне, слышишь? Нужна! Не смей умирать! Даже не думай об этом! Софи! Слезы выступили у меня на глазах. И я впервые захотел заплакать. Притом при женщине. Пусть и умирающей.       Но она услышала меня. Сквозь весь окружавший её шум природы, сквозь биение моего сердца, которое стучало громче, чем я кричал. Медленно распахнув веки, она посмотрела на меня счастливыми глазами, словно рада была меня видеть. И тут же улыбка разлилась на лице её вперемешку с истерическим хохотом. Я несколько испугался, но Софи, увидев мою растерянность пояснила свое странное поведение: — Мне пришлось ранить лошадь, чтобы он не смог убежать.       И посмотрела туда, откуда доносились и громкие всхлипы графа, и гневные крики князя Суворова. Граф сидел на земле около своей лошади и горько плакал, не поднимая головы. То ли от стыда, то ли от того, что сбежать и отомстить не получилось. Князь же навис над своим братом, и приставив к голове его пистолет, велел подниматься.       — Прости, Зевс, — добавила княжна, пустив слезу.       — Я думал, вы безоружны, — сказал я.       — И вы в этом убеждены до сих пор? — Софи прижалась к моей груди. Я мотнул головой и поднял её на руки. Сначала помог ей забраться на Хмурого, потом и сам пристроился позади княжны, чтобы та не свалилась, полулежа-полусидя на коне. И мы двинулись обратно в город к доктору, чтобы успеть помочь княжне. Её собственные навыки сейчас не смогли бы спасти от смерти, которая поступью приближалась и грозила Софи. Графа Суворова мы оставили на князе. В конце концов, это его брат. И его судьба не в наших руках. Но я недооценил княжну. Не смог понять: в тот момент судьба и моя тоже не была в руках моих. Я осознал это, стоило лишь нам с Софи пересечь черту города. Княжна обхватила мою талию, но не чтобы крепче держаться. Чтобы было легче свалить меня с лошади. Я ощутил мощный толчок в спину, вслед за поводьями и я полетел вниз, приземлившись на кочку. Княжна вскочила верхом и сказала, придерживая рану свободной рукой:       — Простите, Жорж. Но я должна разобраться с дядей сама.       — Он у вашего отца, княжна, — напомнил я девушке, отирая ушибленный бок.       — Это был не он, — пояснила она со слезами на глазах. — Это Грушницкого вы поймали. А дядя сейчас собирает вещи и собирается уехать из города. Но я ему не позволю. И ты не мешай мне!       Она хлопнула Хмурого по уху, и тот, встав на дыбы, пустился вдоль города, в сторону усадьб. Я поднялся с земли и отряхнулся. Действительно, в темноте трудно разобрать, кто есть, кто. Но почему тогда голос Грушницкого так походил на голос графа? Или это я чего-то не могу понять? Но одно я знал точно: мне нужна была лошадь и срочно. Не мог же я пустить Софи одну к этому разбойнику, пусть и к её собственному дяде!

***

(В то время, как Печорин пытался безрезультатно найти лошадь, чтобы пуститься вслед за княжной)       Я галопом скакала на Хмуром к дяде Илье, лишь бы успеть перехватить его до того, как тот успеет скрыться, не заплатив за то, что сотворил с Лизой. Я не могла его просто так отпустить. Моя совесть не позволяла. И я поддалась её напору. Крепко сжимая в руке поводья, в другой кинжал — единственное мое оружие для устрашения, я очутилась около одноэтажного дома с резным крыльцом и красной черепичной крышей. В окнах горел слабый свет от свечей. Я слезла с лошади и мгновенно очутилась на ступеньках, затем с силой распахнула дверь. Дядя уже паковал чемодан и сундук. Завидев меня на пороге, он остановился как вкопанный, и заметив мою рану, кровь из которой стекала вниз по брюкам и окрасила мою блузку в цвет спелой вишни, сочувственно произнес:       — Я не хотел этого, Софи. Я не думал, что…       — Что Грушницкий ранит меня да выбросит как мусор на берег?! — закончила я за дядей. — Как ты мог?       — Мне нужно было время, — только всего и сказал он. И сделал шаг в мою сторону, с протянутыми руками для объятий. Но я ему не верила. Больше не могла. Я сделала выпад вперед и вытянула руку с кинжалом, чтобы не подпустить его к себе ближе. Он остановился и больше не имел возможностей ко мне приблизиться. — Ты совершаешь большую ошибку, Софи, считая, что я стал причиной смерти Лизы.       — Так ты знаешь… — я усмехнулась. — Это он тебе рассказал? Грушницкий?       — Печорин… — ответил дядя.       — Что-что? — воскликнула я. — Он не мог!       — Мог, Софи. — Дядя сделал шаг ко мне, но осторожно, опасаясь кинжала. — Он всё подстроил. И спалил мой склад, и это он пытался тебя настроить против меня и Грушницкого. У них свои давние счеты. Он просто использует тебя, дорогая.       И еще один шаг вперед.       — Почему я должна тебе верить? — мои глаза застелили жгучие слезы, и боль пронзила тело. Коленки подкосились. Но я держалась стойко, чтобы не упасть. Пыталась. И кинжал продолжала сильно стискивать в руке.       — Потому что я твой дядя.       Он был так близко, что я могла перерезать ему горло. Я всю жизнь мечтала об этом. Отомстить. А что теперь? Не смогла бы и причинить боль собственному родственнику. Родному дяде. Мысль об этом останавливала меня. И он воспользовался этим.       — Потому что это я… убил Лизу.       Дядя Илья сделал большой шаг, выбил кинжал из моей руки и оттолкнул меня с прохода к стене. Я расплылась по ней и медленно сползла вниз, рыдая и содрогаясь от боли, распределяющейся по груди и всему телу. Меня будто проткнули шампуром и теперь вертели над огнем где-то в преисподней.       Дядя навис надо мной мрачной тучей. На меня упала его большая тень.       — Зря ты не поверила, что это всё затеял Печорин. — Он вертел в руках мой кинжал, пальцем придерживая острие. — Смогла бы остаться живой. Но теперь прости, дорогая племянница, я не могу оставить тебя жить, зная, то ты сдашь меня.       — А если я выживу? — я подняла голову из последних уходящих сил.       — Ты всё равно не сможешь доказать, что это именно я погубил свою дочь, — злорадно сказал он, расплывшись в насмехающейся надо мной улыбке. — И твой Печорин тебя не спасет.       Он занес руку надо мной (уже второй раз за ночь). В пламени от свечи лезвие металлически опасно блеснуло. Я зажмурила глаза. Хватит сопротивляться. Пора заканчивать эту игру в правосудие…       …За те секунды, что глаза мои оставались закрыты, я услышала шарканье множество ног по полу со стороны двери, и громкий хлопок — выстрел их пистолета. Раздался животный крик. Кричал теперь точно мой дядя. Но кто стрелял?       — Взять его! — скомандовал начальник гарнизона Степан Платонович Болотников. Он присутствовал на ужине у нас дома, когда Печорин посмел остаться у нас ночевать. Я узнала этот голос мгновенно. Но продолжала держать глаза закрытыми.       Потом я ощутила прикосновения сухих рук моего крестного.       — Я перевяжу тебе рану, Софи, — сказал он, приподнимая меня, чтобы обмотать бинт. — Но тебя придется нести в повозку, чтобы довести до местной больницы. Потерпишь боль, дорогая?       — Конечно, месье Вернер, — ответила я с измученной улыбкой. Так приятно было слышать знакомый голос.       Дальше доктор Вернер туго завязал марлю на моей талии. И кого-то окликнул.       — Помогите мне донести её, — попросил он.       Меня начали поднимать аккуратно очень сильные и крепкие руки, прижав к своей груди. Я почуяла ночной ветер на своей коже. Мы вышли на улицу, где уже ждала повозка.       — Не откроешь глаза? — спросил меня Жорж. Это он нес меня на руках.       — Нет. — Я мотнула головой. — Не хочу никого видеть.       — Понимаю.       Он взобрался на повозку. Опустил меня рядом с собою и положил мою голову на свои колени. По другую сторону сел крестный. И повозка тронулась. Где-то позади раздавался голос Степана Платоновича, отдававшие приказы, касающегося моего дяди. Жорж с крестным о чем-то разговорились. Каждый говорил мысль, и каждый заканчивал её друг за другом. Вскоре я задремала. Но поглаживания Печорина по волосам я ощущала даже сквозь непродолжительный сон.

***

      На моих руках не раз умирали боевые товарищи, когда незаметно нападали враги стыла или на поле боя происходила анархия. Но если бы на моих руках умерла Софи… Я бы не смог простить никого. Себя в особенности.       Я долго не мог понять, как эта девушка смогла обмануть такого человека, как я, просчитывающего наперед несколько шагов? Но размышлять на эту тему времени не было. Софи могла наделать много глупостей. Я рванул к начальнику гвардии. Может, хотя бы он поможет мне. Я поднял на уши весь корпус, включая жандармов. Степан Платонович принял меня не без брезгливости, не любил он бретёров, каким я, к его сожалению, являлся. Но выслушал меня. И лично с двумя патрульными последовал за мной. По дороге мы встретили Вернера. Он сразу же пошел с нами, лишь услышал повод такого ночного сборища. На его лице проступал пот, а в глазах завелся страх. Мне было не понятно его поведение в тот момент. Но стоило ему рьяно подбежать к княжне и ласково с ней заговорить, мне открылась одна из множеств карт, раскрывающих жизнь княжны — Вернер был её крестным. Одновременно с этим скручивали патрульные графа Суворова.       — Вам это с просто так не пройдет даром! — шипел он на меня. Изо рта его шла пена, как у бешеного лиса.       Я лишь покачал головой. Что этот человек мог мне сделать, если это я собирался раздавить его, как назойливую муху, жадно потирающую лапки?       — Помогите мне донести её, — попросил меня Вернер. Я мгновенно поднял Софи на руки и отнес в повозку. Мне в тот момент она казалась такой легкой и невесомой. То ли она успела похудеть из-за всех этих приключений и переживаний, то ли настолько истощились её душа и жизненные силы. Настолько она измучилась, что мне стало её жаль. Очень жаль…       …Теперь я вынужден сидеть около больничной палаты и дожидаться, когда доктор Вернер выйдет из палаты Софи и все мне расскажет. Вот уже шел третий час пребывания в месте, которое не внушало ни спокойствия, что тебя вылечат, ни уверенности, что именно здесь ты и поправишься. Но другого места, где бы могли помочь княжне, я не знал. Да и доктору я доверял как собственной матери. Только ту я перестал любить и верить ей еще в шестнадцать лет. Дверь палаты распахнулась. Оттуда шатающейся походкой вывалился Вернер, вытирая руки о больничный халат. Я вскочил.       — Что с ней? — спросил я голосом, который просто был интересующимся. Но Вернер знал всю мою подноготную.       — Волнуетесь? — он лукаво улыбнулся, но эта улыбка получилась вынужденной, чтобы скорее поддержать меня, чем успокоить.       — Всё настолько плохо? — сказал я. Улыбка доктора сразу погасла, как гаснет свеча под моросящим дождем.       — Она спит, — осведомил он меня, вздохнув. И потрепав за плечо, сказал: — Можете заглянуть, но осторожно.       Я кивнул и вошел в дверь обычной среднестатистической палаты в такой же больнице. Побеленные стены, выкрашенные в мятный (иногда в бежевый) цвет, осыпающаяся штукатурка и плиточный пол, уже весь поколотый. И железная кровать посередине. А на ней лежала, почти не дыша, прекрасная девушка по имени Софи. Её бледную кожу позабыть сложно. Глаза красные от слез, губы утратили природный спелый цвет. Даже волосы побледнели! Словом, выцветала княжна. Я тихо подошел к изголовью кровати, наклонился и поцеловал её в холодный лоб. Может, теперь настала моя очередь спасать её жизнь своей… В прочем, не важно чем. Я провел рукой по её щеке и собирался уйти, чтобы боле не тревожить. Но она схватила меня за руку крепко. На это у нее хватило сил.       — Останься… — еле слышно лепетала она сквозь сон. В этом голосе слышались слезы. Много слез.       — Не могу, — прошептал я отказывающим языком. В горле застряло слово. Но произнести я его не смог. Побоялся.       Я высвободил руку и практически подбежал к двери, пока она не очнулась полностью. И приказал себе не оборачиваться. Но уже стоя за углом палаты, я все-таки повернул голову. Софи начала бредить. Ворочалась на кровати и всё звала меня, вытягивая руку с растопыренными пальцами. Я испугался за неё, поэтому закричал:       — Вернер! Скорее!       — Что такое? — доктор вошел в палату и визгливым голосом крикнул: — Сестра! Успокоительное, быстро! А вы, Печорин, — обернулся он, когда медсестра вбежала в палату с лекарством в руках, — пока больше не приходите. Софи не выдержит еще одной встречи с вами.       Я так и сделал. Больше не пришел.

***

25 мая       «Со всеми этими приключениями я совершенно забыл про тетрадь, что хранит все мои мысли, чувства, эмоции, бывает коварные планы по разрушению чужих судеб. В общем, всё то, что свойственно человеческой натуре. Я забыл про мой дневник. Прошло немало времени. И я снова пишу. Пишу про то, как тяжело быть. Просто быть. Существовать между чувством любви и сжирающим тебя гневом, как опухоль, поселившаяся в груди. Мне хочется уехать из Пятигорска. Но я обещал Софи, что помогу ей отомстить. Как я могу нарушить данное слово этой девушке? Что-то в последнее время во мне слишком много благородства. И это меня пугает. Пугает, как и то, что люди величают жалостью. Да, я жалею княжну Суворову. Если бы она прочла эту строчку, я не отделался бы только одной пощечиной. Она не привыкла с тому, что кто-то ей сочувствует. Как и я. Но до этого меня пожалела Вера. И я не оттолкнул её. Наоборот, понял, что не справлюсь без неё…»       Мой взгляд скользнул по столу и остановился на конверте с генеральской печатью. Я осторожно взял его в руки, несколько секунд пристально рассматривая. И решил всё-таки открыть. Но не без боязни увидеть что-то компрометирующее или что-то, что может причинить мне боль. Я оторвал печать и вытащил аккуратно сложенный лист бумаги. На нем значилось мое имя: Жоржу. Этот подчерк. Тут не нужен был каллиграфист, чтобы точно вынести вердикт: это письмо от Веры. Я раскрыл бумагу, и задержав дыхание, читал: «Дорогой мой Жорж,       Оказывается, я никогда не любила собственного мужа. Вышла за него замуж лишь назло тебе, моему ангелу тьмы. Ты всегда умел пленить женщин. И я не стала исключением. Поддалась твоим страшным чарам, словно в бреду. Безоговорочно. Но и в тебе, мой милый друг, есть брешь. Её люди зовут сердцем. А в нëм может поселиться любовь. Естественно, ты бы хотел избавиться от такого ненужного тебе органа. Но продолжаешь его оберегать. Почему? Кажется, я нашла ответ. Я узнала, что княжна Софи попала в больницу. Хотела навестить бедняжку, но увидела, как ты выбегал из больницы с измученным видом. Будто… Но, может, это лишь мои домыслы? Не мог же ты предать меня, после того, как снова подчинил меня своей воли, завладел душою?.. Или все же мог? Ручаться не стану. Лишь скажу: наша встреча оказалась проверкой. Только не направленной на то, чтобы посмотреть, сможем ли мы сохранить нашу любовь. А на то, чтобы узнать, можешь ли ты полюбить кого-то, кроме меня. И проверку ты не прошел. Сдался на середине пути. Поддался в своей собственной же игре. Я вернулась домой. Мой муж всё пытался выпытать, что стряслось. И я в горячке сказала, что люблю тебя, кажется. Потому что в следующее мгновение он покраснел и велел закладываться. А слугам собирать наши вещи. Я успела запереться в комнате и написать тебе это письмо. И отдам его лакею, чтобы смог донести до тебя мою весточку. Последнюю. Если ты это читаешь, то значит я уже далеко. Либо в Кисловодске, либо на пути в Петербург. P. S. Если поторопишься, успеешь догнать карету.

С вечной любовь, Твоя Вера»

      …Я сидел в ступоре мгновение. В то время мои руки рвали безостановочно конверт. Само письмо я рвать не посмел. Оно настолько было пропитано любовью этой женщины и её горем, что рука разрушить эти хрупкие строки надежды не поднялась. Зато поднялся мой сломанный дух. Мысленно дал мне пощечину и прокряхтел: «Вставай, идиот! Еще можешь успеть». Я вскочил и выбежал на улицу в том, в чем был. Вскочил на Меркурия и бросился в погоню за своим упущенным безвозвратно счастьем.       — Куда же вы? — кричал вслед Григорий. — Стойте!       Но я скакал вперед, обдуваемый всеми известными ветрами. По моему лицу хлестали ветки и кусты царапали кожу, но я скакал галопом по сухой земле. Пока мой конь не стал выдыхаться и споткнулся о корягу. Он упал на бок, тяжело дыша. Я вылез из-под него и стал тормошить, но Меркурий опустился на землю и закрыл глаза, не в силах подняться. Я упал на колени и зарычал от беспомощности. Но я не проронил ни слезинки. Их просто не было.       …Как добрел я домой не помню. И где оставил коня тоже. Авось, кто-нибудь да приведет обратно, если он найдется. Я помню, как бесчувственно сел за стол, снова взял в руки перо и начал писать:       «Письмо Веры вызвало во мне бурю. Сначала я пожалел, что отпустил её и не смог удержать. Но в моей груди оставалось пусто. Сердце не щемило от боли расставания, и слезы не падали на землю. Но стоит лишь подумать о Софи, в груди будто расцветает прекрасный бутон розы, имеющий колкие шипы, то бишь наши недостатки. И по телу разливается какое-то неземное тепло. До меня дошло: Вера была не просто моей любовью, она была моей мыслью, что я могу влюбить в себя абсолютно всех женщин. Но кто сказал, что я не влюблюсь ни в одну из них?»       Мне вдруг захотелось навестить Софи. Просто, без ясной причины. Ну не влечение ли это? Кто знает?       Я прибежал в больницу. Точно не помню, как нашел нужный мне коридор, где располагалась палата Софи. Но по дороге встретился мне доктор Вернер.       — Печорин! — сказал он, обнимая меня. Но не выпустил из объятий. — Если собрались к Софи, помните: ей нельзя с вами встречаться, потому…       — Потому что она не выдержит еще одной встречи со мной, — закончил я, вырываясь из нехилой хватки моего друга.       — Я вас знаю, — с прищуром сказал он. — Вы разрушаете все, к чему имели возможность прикоснуться.       — Я не причиню ей зла, — уверял я доктора, притом на секунду поверив в это сам.       — У вас, случайно, нет температуры, мой друг? — Вернер приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Я отскочил в ярости. — Что за детский сад, Вернер! — воскликнул я.       Доктор неожиданно засмеялся, затем, утирая выступившие слезы, посерьезнел.       — Просто вы всегда говорили, что приносите всем только одни страдания, притом страдая сами. Что же изменилось? О! — доктор в удивлении вытянул лицо, поглаживая рукой подбородок. — Неужели Софи стала вам дорога? Кстати, вы знаете, что Вера уехала?       — И вы еще говорите, что это я приношу страдания.       Я сердито отдал честь доктору и пошел в направлении палаты княжны.       — Я не хотел ранить вас, Жорж, — кричал он мне вслед. — И будьте осторожны. Софи еще не готова к разговорам. Особенно с вами.       Я остановился около двери, схватившись за ручку, как за спасательный круг, надеясь, что Софи не сойдет с ума (или я) при виде меня. Но, приоткрыв дверь, я никого не увидел. Зато окно наружу было распахнуто настежь. Я закрыл дверь.       — Что-то не так, Жорж? — окликнул меня Вернер, стоя около двери, ведущей в перевязочную.       — Нет, просто она спит, — соврал я как можно более убедительнее, придав своему голосу обыденные нотки равнодушия. — Лучше к ней не ходить.       Доктор согласно кивнул и скрылся за дверью. Я же отправился прочь из больницы к зданию, где обитал гарнизон. И знал наверняка: если не поспешу, то будет поздно.

***

(Пока Печорин добирался до здания гарнизона)       Я, ежившись от пронзительного ветра, добралась до той части здания, где располагались камеры для подозреваемых или виновных в разных деяниях. Лишь раз я видела это место: когда Степан Платонович нянчился со мной и провел экскурсию по зданию, в то время, как отец сидел с матушкой в больнице. Уже тогда они узнали, что она больна. Отец до последнего молчал о страшном диагнозе. И мама не хотела травмировать маленькую меня. Я прекрасно помнила про задний вход. Глупо было не воспользоваться этим преимуществом.       …В глубине темного западного крыла можно было рассмотреть мало чего. Но металлический отблеск камерных решеток многозначительно навевал мысль о заточении в преисподней. Сырой и холодно обжигающей, как бывает, стоит лишь прикоснуться к намертво заледенелому металлу. И будто обжигаешься льдом.       Такой казалась мне атмосфера тогда. Я и представить не могла, что может случиться. Но пока спокойно двигалась к клетке, где сидел гордый ворон с оскалом льва.       Дядя встрепенулся, заметив меня в падающем на кирпичную стену луче света.       — Как ты сюда проникла? — вопросил он испугано.       — Единственная вещь, которой ты меня научил, — это всегда проверять черный вход. В большинстве случаев его не запирают.       Я почувствовала острую боль в боку и успела схватиться за решетку прежде, чем свалиться на пол в изнеможении.       — Плохо чувствуешь себя? — дядя злорадно улыбнулся, будто ему было приятно видеть мучившуюся племянницу. Изверг.       — Наоборот, — сказала я. — У меня есть силы, чтобы врезать тебе в самую рожу!       Но внезапно послышался скрежет ключа в замочной скважине темницы.       — Про меня ни слова! — предупредила я дядю, погрозив кулаком.       Он с издевательской улыбкой кивнул. Я быстро спряталась за бетонную стену, которой оканчивалась камера. По полу прошлись шаркающие шаги на цыпочках. Кто-то пытался открыть дверь камеры моего дяди. Я опасливо выглянула, но втянула голову обратно. Как я не догадалась раньше. Грушницкий. Кто же еще осмелится освободить этого мерзавца?       — Я вытащу тебя отсюда, — шептал Грушницкий, безуспешно пытаясь вскрыть замок.       — Почему не уехал, пока меня арестовывали? — осуждающе спросил дядя. — Мог спастись. Теперь оба попадем по ту сторону закона. Грушницкий мелко рассмеялся.       — Они ничего не докажут. — Даже не видя его лицо, я представляла горящие адским огнем глаза, сверкающие безумием. — Просто надо убежать далеко-далеко. И никто не найдет нас.       Я не могла допустить, чтобы эти оба смогли уйти безнаказанными.       На сцене объявляли акт второй. И я готова сыграть эту роль до конца.       — Ошибаешься, Грушницкий. — Я выскочила из-за угла. Он отшатнулся в испуге. — Думал, я в больнице? Думал, что избавился от меня?       — Да, — ответил он мгновенно, пожалев о своих словах. Это было видно по вздернутым бровям. — Впрочем, это не важно. Подожди, — он взглянула на меня с недоумением. — С чего ты вдруг решила, что это я тебя похитил? Мои губы сложились в что-то наподобие ухмылки.       — Узнала по свежей ране, что собственноручно нанесла тебе несколько дней назад.       — Да уж, — сказал дядя. — Тебя победила какая-то девчонка. Стыдно!       Грушницкий яростно взглянул на графа. Тот замолчал, с нескрываемым удовольствием продолжая наблюдать за нами. Тем временем я успела приблизиться к Грушницкому настолько, что могла вытащить его пистолет на расстоянии вытянутой руки. Но Грушницкого не зря прозвали «рефлектором» в Петербурге. С реакцией у него было хорошо всегда. Он понял мои намерения почти сразу же, как только повернул голову. Поэтому ожидать от этого человека другого я не смела. Дуло пистолета снова было направлено в мою сторону.       — Знаешь, что меня раздражает в тебе больше всего? — произнес он, прицеливаясь, куда стрелять. Его взгляд уже успел поблуждать и по моему лицу, и по моему телу. В особенности по груди, которую бесполезно прикрывала еле натянутая блузка. — Твое любопытство и чрезмерная дерзость. Ты всегда ставишь себя выше других. Меняешь многолетние правила. Вынуждаешь даже пойти на преступление.       — И этим она отличается от вас, Грушницкий, — за моей спиной появился Печорин с таким же пистолетом в руке. Только дуло смотрело на Грушницкого. — Софи хотя бы что-то представляет о чести. Но не ты.       — И не ты, Печорин, — сказал Грушницкий. — Но уж больно много в тебе благородства проснулась. Не находишь? Ты таким не был.       — Каким?       — Мягкотельным сумасшедшим простачком.       Жорж выпустил пулю в стену позади Грушницкого с чрезмерным хладнокровием. Скорее всего, это так проявляется его ярость. Чем-то схожая на мою. Грушницкий даже не дернулся.       — Тут вы не правы, Грушницкий. — Жорж подошел ко мне и приобнял за талию на его пытающих яростью глазах. — Все мы сумасшедшие. Просто многие умеют это искусно скрывать. Остальные же просто не умеют претворяться.       Я посмотрела на Жоржа удивленными глазами. Неужели этот человек цитировал меня? А он всё продолжал злить Грушницкого:       — Я из тех людей, что умеют. Но не ты. Тебе не дано ничего. Ни понятие «любовь», ни понятие слова «честь». Так, как же Софи могла тебя полюбить? Если видела тебя, идиота, насквозь. Или ты просто злишься, что её предметом внимания стал я?       Тут уже нервы Грушницкого были на пределе. Он разъяренно зарычал и бросился на Жоржа. Только патрульные успели вовремя вломиться в западное крыло и оттащить его, пока он не убил всех. Так, выстрел не был предупреждением. Это был зов о помощи. Умно.       — Я не брошу тебя, отец! — закричал Грушницкий, уводимый прочь от нас.       — И я не собираюсь бросать тебя, сын мой. — Дядя с тяжестью на сердце вздохнул.       Мы с Жоржем переглянулись.       — Сын! Отец! — воскликнули мы одновременно.       — Именно, — сказал подошедший к нам Степан Платонович. — Я позже все расскажу. Но у меня плохая новость. Мы не сможем посадить вашего дядю, Софи, — обратился он уже ко мне. — У нас нет достаточно доказательств.       — Есть одна, — сказал Жорж и вынул из кармана брюк трубку с белым порошком внутри. — Одна, но существенная.       — Это мука! — возразил дядя.       — Я вот так не думаю. — Жорж покачал головой. — Неужели мука может вызывать столь странные галлюцинации и ломку? (Конечно же Печорин не знал наверняка, какие последствия может принести употребление этого странного порошка, но Вернер успел его просвятить на счёт этого во время одной из их посиделок).       Дядя замолчал сразу. Вероятно, понял, что теперь ему точно не отвертеться.       — Спасибо, — прошептала я, когда мы покинули здание гарнизона.       — Теперь я должен сопроводить вас до больницы, — сказал Печорин, проигнорировав мою благодарность и подставляя руку. — А то ваш крестный сдерет с меня три шкуры.       Весело смеясь под байки и небылицы Жоржа, мы добрели до окна моей палаты. Он помог забраться мне внутрь.       — Вы придете меня навестить? — спросила я его, пока он не ушел.       — Не знаю, — ответил он несколько резковато. В его голосе, почему-то, скользила мертвецкая холодность. — Я могу уехать завтра. Поэтому ничего не обещаю.       Он отдал мне честь и пошел прочь, нагибаясь под ветками широких дубов, растущих по всей территории больницы. Я смотрела ему вслед с расстроенным выражением лица. Что я могла сделать для того, чтобы он так грубо повел со мной? Потому что я решила ему довериться? Или просто ему надоела?..

***

26 мая       «Я и подумать не мог, что Грушницкий и граф Суворов окажутся родными людьми! Эта новость всколыхнула не только семью Суворовых, но и весь Пятигорск. Меня в том числе. Семейные разборки оказались намного эксцентричней, чем я предполагал вначале. Завязка состоялась, кульминационный момент тоже. Что ж, осталось подумать и о развязке данного сюжета. Я много размышлял, ведь скоро уеду, покину этот городишко навечно. Вряд ли вернусь. Но что-то пока мешает мне из него уйти. Будто что-то тянет меня вниз, привязывает к этой земле. И я внезапно понял, что это. Люди. С ними я не могу обрести свое счастье. Нет, конечно, я тоже мог бы быть счастливым. Если бы захотел. Но пока, чтобы спокойно уйти отсюда, мне нужно всё потерять. Вернее, всех: Веру я не смог удержать; Грушницкий предал мое минимальное доверие к его персоне; скоро потеряю Софи, ну, а Вернер…»       — Всё пишете, Жорж. Как же не заработали вы уже геморрой? — раздался задорный голос доктора рядом.       Легок на помине.       — Доктор! — я крепко обнял друга. — А почему вы одеты так, будто собираетесь возвращаться в Петербург?       — Так и есть, — ответил он, присев в кресло. — Пришел попрощаться. Еще не скоро свидимся.       — Но вы же пришли не только за этим, как я понимаю? — я тоже опустился на стул.       — Вы хорошо знаете меня, Жорж, — печальная улыбка скользнула по его лицу.       — Как Софи? — спросил я невзначай.       Но Вернер упорно молчал, словно обдумывая максимально вежливый ответ.       — Захотите её навестить — она у себя в усадьбе.       — В усадьбе? — переспросил я. — Разве не в больнице?       — Она сбежала ночью, — ответил он, вложив в свой голос всю серьезность, и, помедлив, добавил: — Не без вашего вмешательства.       — Что же я такого сделал, что вы на меня ополчились, Вернер?       — Появились в её жизни. А теперь прощайте, мой друг.       Вернер молча посмотрел на меня долгим взглядом, будто хотел запомнить меня именно таким, встал и прощально приподнял цилиндр. Затем удалился, мягко притворив дверь. Это была его последняя реплика. И я не мог не записать её в своем дневнике.       «… Только что у меня побывал Вернер. Попрощался. И исчез из моей жизни, ответив на мою реплику:       — Появились в её жизни. А теперь прощайте, мой друг. Теперь осталось только одно: наведаться к Софи и все рассказать. Больше молчать не смею».

***

      …Служанка вела меня по коридору к малой комнате, где стояло фортепьяно. Из-за двери лились потоки сладострастной музыки, разжигающей сердце.       — Она здесь, месье Печорин.       Служанка сделала реверанс и скрылась за дверью для прислуги. Я согнул ладонь в кулак и неуверенно постучал. Музыка стихла сразу же. Растолковав это как приглашение, я приоткрыл дверь и вошел внутрь. Софи не поднялась из-за инструмента. Только когда я остановился на середине комнаты и поклонился. Она встала и повернулась к окну. На ней было домашнее шелковое платье с длинными рукавами, обрамленные золотой тесьмой, и горлом, волосы волнами ниспадали на плечи.       — Я пришел… — начал я, но княжна приложила к моим губам палец. Я продолжать не стал. А стал только слушать.       — Не трудитесь ничего говорить, — сказала она. — Предоставьте это мне.       Глубокий вздох.       — Я долго не могла этого признать, — начала она. — Но и скрывать это силы у меня иссякли.       Она вскинула голову, держа руки на сердце.       — Я люблю вас, Жорж!       Я молчал.       — Вы ничего не хотите сказать?       На её лице проступила странная бледность, граничащая с обмороком. Я запаниковал. И не стал испытывать судьбу. Хватит мучить княжну.       Я собрался с силами и наконец произнес роковые слова, положив тем самым конец своему недолгому счастью:       — Дело в том, что… я вас не люблю, княжна.       Она проникновенно взглянула на меня. Губы дергались в улыбке, но она так и не появилась на лице. Только мрачно хмурые брови обрамляли лицо с грустно опушенными уголками губ.       — Это… шутка? — спросила она так невинно, что я уже жалел о своих словах. — Или вы издеваетесь надо мной?       — Софи, я…       Я пытался взять девушку за руку, всё ей объяснить, но она и слушать меня не желала. Вырвалась и остановилась на середине комнаты, зажимая рот руками, чтобы сдержать истерику.       — Молчать! — воскликнула она грозно. Затем развернулась ко мне и продолжила, сжимая кулаки: — Неужели я настолько была слепа? Не увидела в вас всю эту наигранность! Знаете, Грушницкий был прав только в одном: вы, — она показала на меня пальцем, — жестокий и эгоистичный человек. Поиграть решили в разоблачение Грушницкого? И я стала вашим предметом мести! Как цинично и подло! Вы сделали из меня марионетку. А я вам верила. Вы были единственным человеком, который меня понимал. Думала: мы похожи. Но нет. Ничего подобного! Я не придаю близких мне людей, в отличии от вас, Печорин. И не вовлекаю их в свои игры!       Она прошлась по комнате, взъерошивая волосы и утирая ладонью лоб. Я все это время молчал.       — Вы разбойник, вот кто вы! — сказала она, умерив гнев. — Только тот грабит и сжигает дома. Вы же сжигаете души…       Я сглотнул. Это фраза больно прошлась по сердцу.       — Поздравляю вас, — Софи звонко похлопала ладонями. — Вы успешно сожгли мою.       И отвернулась.       — Вы можете смело это сказать.       — Что? — не поняла она мой посыл.       — Скажите то, что так гложет вас, княжна, — посоветовал я. — Станет легче.       Она замерла на секунду, в затем рассмеялась мне в лицо.       — Так вы пришли не прощение просить или попрощаться со мной. — Софи приблизилась ко мне и тронула пальцами мое лицо. — Вы пришли услышать от меня слова ненависти, чтобы со спокойной душою уехать отсюда. Ну уж нет.       Она сильно оттолкнула меня в направлении двери.       — Я никогда не скажу этого. Буду твердить лишь одно: я люблю тебя. Каждый раз. Люблю, люблю, люблю!       Она наступала. Я отходил, пока не встал в проеме. Софи схватилась за края двухстворчатых дверей.       — Жестоко, не правда ли? Нам с вами жестокости не занимать, Печорин. — Одно злорадство читалось на её лице, что меня взволновало больше всего. — А теперь идите вон.       — Но, Софи…       — Вон! — закричала она, выкинув указательный палец. — Твоя карета уже заждалась тебя.       Я отдал честь, надел снова фуражку и пошел прочь. Сзади захлопнулась дверь. А за ней послышался тихий плач Софи. В тот момент мне так хотелось распахнуть двери, броситься к ней и утешить. Сказать самые заветные слова, что так и хотели слететь у меня с губ, пока её тирада обрушалась на меня потоком острых лезвий, режущих по живому. Даже сейчас продолжает болеть и ныть всё мое тело. Но, как заметила Софи, меня ждала карета, которая отвезла бы меня в ближайшую крепость. Я сел внутрь и последний раз взглянул на усадьбу Суворовых. И теперь мог сказать точно: я потерял Софи, то есть потерял абсолютно всё.

***

      …Два дня мы провели в дороге. Поднимались по горным дорогам, спускались в низовья, наполненные густыми туманами, проезжали через ущелья и проезжали параллельно обрывам, где протекали бурные кавказские реки. Но на третий день настигла нас несчастье с Степаном (моим слугою и проводником): поднялась сильная и порывистая буря. Кони еле-еле шли по земле, чтобы добраться до ближайшего пристанища. Таким стал одиноко стоящий двухэтажный трактир на отшибе леса, где нам и пришлось остановиться. Весь облезлый и отнесенный ветрами, крыша кое-как удерживалась на подпираемых ею стенах. Мне было несколько страшно заходить в это здание. Но перспектива остаться в карете и быть снесенным грозной бурей меня не привлекала еще больше. Поэтому я быстро вышел, приказал Степану занести вещи, а сам отправился в трактир, мечтая только о том, чтобы оказаться в теплой постели с горячим чаем в руках. Я вошел в холл не респектабельного вида и за стойкой увидел мужчину крупного с зализанными волосами и широкими усами, напоминавшие усы князя Суворова. Я поморщился и встряхнул головой, отгоняя эти лишние мысли. Мужчина подумал, будто я чихнул от пыли, и, побагровев, вышел из-за стойки и стал извиняться:       — Простите! Это все Зоинька. Она протирала тут пыль. Еще, видимо, не осела.       — Я не… — начал я, но передумал отпираться. Это ситуация может мне хорошо послужить. Поэтому я вместо отрицаний сказал: — Да, знаете, у меня аллергия на пыль.       Мужчина секунду не мог понял посыл моей мысли. Я решил ему прямо намекнуть:       — Мне бы самую лучшую комнату, чистую и опрятную.       Он встрепетнулся, мгновенно зашел за стойку и снял медный ключ с брелоком под номером 12. С счастливым числом.       — Вот, — он протянул мне ключи и вежливо растянул рот в улыбке. — Мое имя Виктор Васильевич. Что будет нужно, зовите. Или Зоиньку — нашу работницу.       Я кивнул головою. Степан как раз пришел с вещами, и мы поднялись на второй этаж. Он оказался намного больше внутри, чем снаружи. Шесть комнат с одной стороны, шесть с другой. Моя обитель находилась в самом конце около двойных дверей, выходящих на небольшой балкон. Комната оказалась по типу такой же, как и у меня в Пятигорске. Только просторней и со вкусом (преувеличивать не буду): бежевые стены, железная кровать и письменный стол со шкафом для одежды. И небольшой обеденный столик справа от двери. В комнате было очень светло из-за двух окон, одно из которых выходило на дорогу, другое смотрело в зеленый, раскидистый лес, уходящий на несколько тысяч километров.       — Когда мы отправляемся обратно, Степан? — поинтересовался я, закинув вещи на кровать.       — Местные, что проезжали, сказали, что буря утихнет только к утру. — Степан снял холщовую кепку и поправил края меховой жилетки — моего подарка ему.       — Значит остаемся здесь? — уточнил я.       — Остаемся тут, барин, — подтвердил он. — Я пойду займусь лошадьми, если вы не против. Изголодались, бедные.       — Ступай, — я небрежно махнул рукою. Степан скрылся мгновенно.       Что же, значит придется разведывать обстановку в этом трактире, а потом заняться заполнением дневника, о котором я на время позабыл. Здание, где располагался трактир, оказалось примитивным: верхний этаж — гостевые комнаты, нижний — холл, кухня и просторная зала со множеством карикатур неизвестных мне художников. И кладовая. Больше ничего. Я снова поднялся в свою комнату и снял мундир, оставшись в рубашке и жилетке. Вытащил все необходимое: перо, чернила и дневник, и хотел начать писать, но в дверь кротко постучали. Я сухо крикнул: «Войдите!». На пороге возникла пышногрудая с фигурной талией девушка примерно моего возраста с разрумяненными щеками, будто ей пришлось бежать от черкесов. Она беспомощно протянула мне поднос с сервизом, украшенный кровавыми маками на рассвете. Там же стояла и тарелка с овсяным печеньем, залитым от широчайшей русской души мёдом. Я благодарно принял его. Только вдохнув запах печенья, понял, что жутко проголодался.       — Это вам, барин, — сказала Зоинька. — Надеюсь, вам понравится мое печенье. Я сама его приготовила.       — Покорно благодарю вас, Зоинька, — я даже улыбнулся. Хоть и лицемерно.       Она сделала поклон и удалилась. Я поставил поднос на столик, не притронувшись ни к чему на нем. Хотел поскорее опустошить свою голову от мучавших меня мыслей. Сел за стол, и надеясь, что больше никто меня не потревожит, начал писать: 29 мая       «Два дня. Два дня, как я покинул Пятигорск. Но он продолжает мне сниться глубокими ночами, когда обозы везут вверх по горе. Но больше всего не отпускает меня Софи. Девушка, которая сумела разрушить стереотипы этого мира. И заразила этим меня. Её нежный образ, местами твердый, как прочнейший алмаз, голос и пронзительный взгляд, в котором я желал утонуть навеки вечные. Она не отпускает меня. Не дает забыть себя. Будто само мое сознание и разум ограждают эти воспоминания от неизбежного забвения, свойственного моей памяти временами. Среди всех дерзких планов, циничных козней и расправ нашлось место и для этой девушки, что как лучик солнца озаряла мою жизнь. Мое сердце томно и верно хранит её слова о своей любви, губы помнят те поцелуи, тело дрожит от воспоминаний о её прикосновениях. Мне иногда чудится, что вокруг меня летает запах меда и ванили. Но это всего лишь безутешные попытки моего мозга заставить меня поверить, что она рядом. Но это — самообман. И я им теперь живу. И дышу. И верю, что все еще не потеряно. Возможно, я встречу её последний раз. Не могу уйти со сцены, не увидев Софи хоть на мгновение…»       Черт. Чернила кончились прямо на слове «мгновение». Будто проклятье. И оно намекает, что не бывать этому.       — Виктор Васильевич! — закричал я. Ответа не последовала.       — Степан! — и снова тишина послужила мне ответом. И Зоинька тоже молчала.       Я, уже порядком разозлившись, накинул мундир и выглянул в коридор. Пока я увлеченно описывал свою внутреннюю боль на бумаге, в трактир успели приехать еще одни путники, которым не посчастливилось сегодня. Они расположились напротив моей комнаты. Дверь туда была распахнута настежь. Я украдкой заглянул. На полу стояли чемоданы. На кровати лежало платье. В красную полоску из хлопка с широкими бретельками, отделанные белым кружевом, как и подол платья. Оно очень сильно мне что-то напомнило. Не мог я видеть его раньше?..       …На первом этаже никого не оказалась. Зато я помнил, что чернила могли быть в кладовой. И на самой верхней полке они и оказались. Я отлил некоторое количество и снова собирался подняться наверх, чтобы продолжить излагать свои мысли. Но на пути возникла трудность. Оставив чернила на столике у цветов в кадках, я пошел прямо на балкон. Шаг за шагом я приближался к предмету моего внезапного волнения. Внутри меня всё кричало: «Остановись! Может, это не она?» Но ноги сами продолжали идти вперед, несмотря на протест всего разумного, что присутствовало в моей голове. Я остановился у приоткрытой балконной двери. Снаружи повеяло леденящим душу ветром, но Софи даже не дрогнула. А это была именно она. Я вспомнил, где видел это платье, что было надето на ней. Оно висело у княжны на плечиках на трельяже, когда мне посчастливилось заглянуть к ней в спальню.       — Так и продолжишь там стоять и просто молчать? — вопросила она, даже не поворачиваясь. Значит знала, что я тоже здесь.       Я встал рядом с ней, снял мундир и накинул княжне на плечи. Озорная улыбка появилась на лице её. Но сразу же сменилось равнодушием. Ветер снова дунул, раскачивая крупный локон, что спадал ей завлекающе на правую половину лица. Это показалось мне настолько трогательным и прекрасным, что я, еще ничего толком не осознав, произнес слова, терзавшие меня давно:       — Я люблю вас, Софи.       — Я знаю. — Таков был её ответ. И он поразил меня своей правдоподобностью. Она взглянула на меня выжидающе и только потом, увидев мою растерянность, пояснила: — Я знала это еще тогда, когда ты пришел ко мне попрощаться. Мои слова были искренними. И я от них не отказываюсь. Но твои слова… Были полной ложью.       — Что меня выдало? — пролепетал я.       — Твои глаза, — Софи пыталась привести в порядок мои волосы, растрепанные от ветра. — Глаза, наполненные печалью и вынужденной болью. Осознанием, что придется пожертвовать всем, лишь бы не страдать и не самоистязаться из-за этого. Понимала и… решила подыграть.       — Так, это все было лишь игрой?       — Я неплохая актриса, не находишь? — она широко улыбнулась мне. — И все же я не могу забыть ту историю с Грушницким и дядей.       — Когда выяснилось, что Грушницкий — твой двоюродный брат?       — Именно. А я ведь чудом когда-то не выскочила за него замуж!       Мы оба рассмеялись, вспоминая такие недавние, но уже потерянные моменты нашей жизни.       — За всеми этими интригами и кознями ты так и не разглядел своего счастья, Жорж.       — Зато я смог обрести его снова.       Я повернул к себе Софи, прошелся глазами по четким линиям подбородка и красивым изгибам манящих губ. Заглянул в бескрайние глаза, отливающие небесной синевой. Да, вот оно моё счастье. И оно прямо передо мной. Как я и желал.       — Куда поедешь дальше? — спросила княжна.       — В Персию, — сказал я расстроено, ощутив, как теряю этот волшебный момент. — Туда меня направили.       — Тебе необязательно туда ехать, — она положила руки мне на грудь. — Чувствую: погибнешь.       Я пожал плечами. Не хотел думать об этом. О том, что могу однажды не вернуться.       — Но сейчас нужно думать не об этом, — словно прочтя мои мысли, сказала Софи. — Просто побудь со мной. Одно мгновение. Большего не прошу.       И я поцеловал её. Обхватил лицо ладонями и жадно целовал. Она схватила отворот рубашки и притягивала меня еще сильнее, впиваясь в меня беспощадно и сладко. Но этого мне было мало. Я спустил руки к её талии, крепко обхватил и пытался взять её на руки, чтобы уже в комнате (не важно в какой) продолжить наше воссоединение. Но Софи оттолкнула меня, сбросила мундир с плеч и побежала вниз. Я мгновенно схватил одежду и бросился за ней. Не мог я упустить её снова. Просто не мог. Не посмел бы…       …Софи преспокойно стояла на крыльце трактира. Я подошел к ней. Легкие мои горели. Но больше всего пылало мое сердце, прожигая в груди дыру размером с нашу планету.       — Буря закончилась, — прошептала Софи, не смотря на меня. — Скоро нужно будет уезжать.       — Ты хочешь уехать? — не мог не задать я этот висевший между нами вопрос.       — Хочу, — не лукавя, ответила она. — Но больше всего желаю остаться с тобой.       Мы оба этого хотели. Очень сильно. Но за нас уже всё решила судьба. Это стало понятно тогда, когда через несколько часов, которые мы провели вместе, сидя на балконе в обнимку и целуясь, нам сказали, что наши кареты готовы. И мы могли отправляться в путь. Только порознь. Я никогда так не желал ничего, как тогда стать простым дворянином и остаться с Софи. Поехать с ней в Петербург и жениться. Да, именно жениться. Хотел завладеть её душою, в итоге она завладела моей. Поистине, сильная и необычайно умная девушка. Думаю, что мы стали бы хорошей парой. Только, похоже, это не входит в планы небесной канцелярии, где сидит писарь божий и каждому из нас придумывает судьбы. Он был не согласен с нашими желаниями. Поэтому решил наказать: разлучить нас навечно. Если бы я нашел этого писаря, разрубил бы шашкой вмиг, не раздумывая.       …Мы с Софи стояли рядом друг с другом и пытались не смотреть в глаза, чтобы не выдать нашей маленькой тайны. Князь Суворов горячо пожал мне руку, расспросил обо всех грядущих планах и удручено добавил, что будет скучать и молиться, чтобы я вернулся с войны. Эти слова еще раз стали неотъемлемым доказательством того, что война разрушает наши жизни, а не пытается их отстоять путем насильственным и кровавым. Первая подъехала карета Суворовых. Сначала туда забрался князь, затем к ней подошли мы с Софи. Я галантно подал княжне руку, запоминая каждую клеточку её кожи. Она села подле отца, низко склонив голову. Стоило мне лишь взяться за дверь, чтобы её закрыть, княжна выскочила из кареты и бросилась мне на шею. По её щекам стекали слезы разлуки. Я обнял Софи в ответ. Уткнулся в её волосы и вдыхал запах меда и ванили, что мне никогда не позабыть.       — Не уезжай в Персию! — умоляла она, всхлипывая. — Я не перенесу твоей гибели.       Я тоже чувствовал, что Персия станет последним моим рубежом и я оттуда не вернусь. Тем более, если это подтверждалось женскими предчувствиями. А как известно: женщина лучше всех чует беду. Но я был предан своей Родине. Мне не пришлось выбирать из двух зол одно. Как было сказано ранее: всё решили за меня.       — Не могу, — прошептал я твердо. — Не могу ослушаться приказа.       Софи отстранилась от меня с ненавистью в глазах. Но она быстро потухла и сменилась нежной влюбленностью, страхом за мою ничтожную жизнь и слезами.       — Прощай, Софи, — прошептали насилу мои губы.       Её оставались закрыты. Они порывались сказать, но хозяйка плотно сжимала их. Лишь отрывистый вздох вырвался из легких, и последние слова сорвались, не сумев сдержаться:       — Прощай, Жорж…       Княжна бросилась в карету, захлопнула дверь, и лошади пустились вдоль дороги, унося карету и людей, сидящий в ней, все дальше и дальше от опасного Кавказа. Я провожал карету взглядом, пока та не скрылась в низовьях.       — Куда держим путь дальше? — спросил возникнувший рядом со мной Степан.       — Дальше? — я зажал зубами мундштук и поднес спичку к чаше, в которой лежал свежий табак. — Дальше конечная точка нашего путешествия, мой друг.       — Что же это за место?       Я вдохнул и выпустил в воздух блеклый дым, напоминавший мне окружающий мир, ставший таким после расставания с Софи.       — Место, откуда не возвращаются, — Персия.

***

(Спустя два месяца)       …Смерть — это страшное слово в жизни каждого человека. Мне представлялось видеть смерть близкого человека лишь единожды. Это были последние часы жизни моей матери. Я никогда не видела на лице мужчины столько слез, сколько было у моего отца в тот день. А я не плакала. Просто смотрела, как мама блекнет на фоне белоснежной постели. И вскоре исчезает совсем. Только на её могиле я проронила слезу. А дома расплакалась в сласть. Думала, что больше никогда не допущу смерти близкого мне человека. Думала так. Решила: судьба больше не преподнесет мне таких сюрпризов. Но как же я ошибалась. Жизнь заготовила их много. Один больнее другого. И вот снова она, черная старуха с костлявыми пальцами и длиннющей косой, — смерть… Тот день я не позабуду никогда…       …Я пришла домой после дивной вечеринки со своими недалекими друзьями. Было уже больше девяти. Ноги заплетались от бесконечных танцев. Голова шла кругом от спонтанных мыслей. Но потерянный взгляд отца заставил меня быстро опомниться.       — Что-то случилось? — спросила я. Отец держал в руках конверт. От кого он мог быть?       — Прочти сама, — это все, что произнес тогда он, протягивая конверт с печатью императорской канцелярии. К нам такие приходили довольно часто. Но это стало особенным. Во всех аспектах.       Я вытащила лист, сложенный вдвое. Много было написано для меня непонятного. Но последние строки хорошо осели жестким налетом в моем мозгу:       «Нам следует доложить Вам, как Вы и просили, что офицер русской армии, в звании прапорщика Печорин Григорий Александрович, защищая доблестно и честно свою Родину, Российскую Империю, трагически погиб. Искренне Вам соболезнуем».       — Погиб… — прошептала я, закончив читать. Письмо выпало у меня из рук и будто осенний лист опустился плавно на пол. — Почему пришло к нам? Разве у него нету родных?       — Уже нет, — сообщил мне отец. — Скоро тело доставят к нам. Мы займемся похоронами. И доктор Вернер тоже обещался помочь. — Отец поднялся и крепко прижал меня к своей груди. Его объятья так напоминали объятья Жоржа. — Мне жаль, Софи.       Я обняла отца в ответ. Я смогла даже в столь юном возрасте понять причин печали своего отца. Теперь он понимал, почему я так страдаю…       …Я стояла посередине черной комнаты, наполненной голубым пламенем. Оно стеной ограждало меня от внешнего мира. Вдалеке я видела знакомые глаза цвета темного шоколада, который так обожала моя мама. Жорж…       — Жорж! — кричала я.       Но он не откликался. Продолжал стоять по ту сторону огня в офицерской форме, в которой он предстал в первую нашу встречу, и продолжил тянуть руку ко мне, не произнося ни слова. В его глазах застыл ужас. Но не больший, чем в моих. Я начала плакать. И всё звала, и звала его. Уже изнемогая от беспомощности, сквозь шипение и рычание огня пронеслось единственное слово, достигшее моего слуха:       — Помоги…       …И я проснулась. Вся в поту со слезами на глазах. Заснуть я больше не смогла. Мне было до жути страшно. Скажите: «Это просто сон!». Согласна. Но вам не было бы страшно видеть во сне своего мертвого любимого, зовущего вас на помощь? Вот и мне было жутко. И горестно одновременно…       …Сегодня привезли вещи Жоржа. Одежду, форму и шкатулку. Я видела её много раз. В ней лежали принадлежности для письма. Но Жорж использовал шкатулку для своего дневника. И эти тетради (их было несколько) тоже привезли вместе с вещами. Отец разрешил оставить их у себя. Я отнесла их в свою комнату на втором этаже. Раньше я говорила, что не интересуюсь чужими тайнами. Но чтобы понять человека, которого ты любила и продолжаешь любить, запретов не существует. Поэтому я зарылась в них с головой…       Оказывается, он столько всего писал. Не только свои мысли и планы по разрушению чужих судеб, но и свои чувства. И чувства ко мне тоже. Он так все это расписывал, подчеркивал и формулировал, что у меня сложилось впечатление, что я читаю не дневник своего возлюбленного, а полноценное произведение. И я начала лучше понимать душу Жоржа. Его внутренние переживания и даже местами борьбу со своим эго. Я увидела его зарисовки на страницах и представляла, как он смотрит на простую бабочку и рисует её, не отвлекаясь на всякие мелочи. Как он страдает и торжествует, как глумится над обществом и жалеет его за непросвещенность, как называет себя негодяем и в то же время он совершает благородные поступки. Странный, но чертовски привлекательный человек. Но разве может какая-то бумажка с закорючками заменить живого человека?..       …Каждую ночь мне снился один и тот же сон с темной комнатой, голубым огнем и молчаливым Жоржем. Я уже не пугалась. Привыкла. Но в ту ночь что-то пошло не так, сбилось с привычного курса. Мне снилась уже не комната, наполненная огнем. А поле боя…       …Вокруг копошатся офицеры. Везде рытвины от пушечных ядер, падающих на землю. Кругом трупы убитых солдат и противников. Все бегут, сражаются и падают, кричат и молятся Богу. Ветра нет. Нет солнца. Небо темнее души человеческой. И всё это под непрекращающимся огнем. Страшное зрелище. Но оно меркло, расплывалось перед глазами. Будто кто-то заляпал лорнет своими грязными пальцами. Но больше всего меня пугало то, что среди всех солдат четко выделялся только один. Жорж. В его левой руке была зажата сабля, которую он использовал как трость, упираясь ею в землю. На шатающихся ногах он брел прочь от места боя, но фонтаны взъерошенной земли мешали видеть дальше своего носа. Он уклонялся, но постепенно терял равновесие. Он на мгновение остановился. Распахнул мундир и приложил руку к месту, где бьется сердце человеческое. Оттуда шла кровь. Жорж рухнул на землю, держась за рану, и шептал долго и панически, вплоть до последнего вздоха, лишь одно слово: «Софи! Софи! Софи!..»       — Нет!       Я подскочила на кровати, обливаясь горячим потом. Меня била горячка. Я встала и вышла на балкон. Прохладный воздух отрезвлял измученный мозг. Такие сны мне видеть еще не приходилось. Это либо проклятье, либо сама судьба хотела мне что-то донести. Но я была не в силах это разгадать. Шевеление кустов прервало мое размышление о судьбе и пророческих снах. Призрак? Нет. Пусть я и фаталистка, но колыхающиеся кусты — это дело рук человека. Поэтому, накинув на плечи тонкую шаль, (пусть на дворе и лето, ночи были холодны) я стрелой профессионального стрелка выскочила на задний двор. Этот садик напоминал мне пейзажи Пятигорска. Поэтому это место стало для меня священным. Я вглядывалась в предрассветную даль, но видела лишь одни деревья. Никаких людей. Мой разыгравшийся разум поутих на открытом воздухе. И я вернулась бы в дом, если бы не шептание до боли и слез знакомого голоса, разбившего в тот миг мое сердце на миллион кровавых осколков, позади меня:       — Софи?..       Я обернулась…