Моё единственное "люблю" 709

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
м/м
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, Повседневность, POV
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Мини, 15 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от LanaDW
«Так искренне и пронзительно...» от Сheshire Cat
«Просто нет слов!» от Habrand
«Отличная работа!» от Cold April
«Очень тронуло. Очень!» от LARCH
Описание:
Моя первая любовь. Давно это было.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
18 мая 2013, 14:53
*

У меня нет друзей.

Приятелей, с которыми можно по-свойски поболтать за кружкой пива или скататься на шашлыки, – хоть отбавляй.

Знакомых – и того больше.

Но настолько близких людей, чтобы знали обо мне всю подноготную, нет.

Есть Стэп.

Вернее, был.

Он уже давным-давно не друг. Отрезанный ломоть. Пройденный этап.

Где-то глубоко внутри упрямым ржавым гвоздем засела обида.

Я легко прощаю и быстро забываю. Машу рукой на оскорбления, улыбаюсь в ответ на предательства, пожимаю плечами на измены.

Потому что после Стэпа я стал равнодушно относиться к людям.

Разве человек, на которого тебе плевать, может задеть тебя издевкой, критикой, замечанием?

Вот именно. Нет.

До Стэпа я был другим.

Со Стэпом я был другим.

*

Вообще-то, он – Степан.

Мы были во втором классе, когда на замену нашей молоденькой и к первому сентября оказавшейся беременной Верочки Львовны пришла пожилая «немка» Гертруда Германовна. Она была стройной до худобы, бледной и укладывала длинные каштановые волосы в неизменную учительскую «улитку». Мы, малышня, боялись ее до судорог. То ли из-за строгой манеры поведения, то ли из-за настоящего немецкого происхождения (наше поколение воспитывалось на рассказах о пионерах-героях, и к немцам, вернее, захватчикам-фашистам, мы испытывали стойкую ненависть). У Гертруды Германовны был звучный прононс, и вместо «Степан» она говорила «Стэпааан». Вот за другом моим и зацепился сначала «Стэпан», а потом сокращенное – Стэп. Это получилось как-то само собой, и вскоре даже родители стали его так называть.

Ну а я – просто Леша. Леха для дворовой братии, Алёшенька для мамы, Лешка для отца. Были шутники, пытавшиеся соригинальничать и называть меня Лёликом, но Стэп раз и навсегда убедил их этого не делать. Да. С детства у него было два веских аргумента, помогавших ему выигрывать любой спор. Правый и левый. Кулаки называются.

Со Стэпом мы знакомы с роддома. Или даже раньше – наши будущие мамы познакомились в женской консультации. Они быстро обнаружили, что между ними довольно много общего: для обеих это была первая беременность, замуж они вышли в одном и том же месяце и даже жили в одном доме – многоэтажной новостройке в спальном микрорайоне.

Правда, мои родители ожидали девочку, и двум крепко подружившимся молодым семейным парам показалась невероятно забавной идея со временем породниться посредством нашего со Стэпом брака.

Конечно, спустя четыре месяца их грандиозный план обернулся крахом, однако разочарования никто не испытал. Кроме меня. Да и то по прошествии пятнадцати лет.

Так что на роду нам со Стэпом было написано стать лучшими друзьями.

Более того – братьями, ибо мы оказались единственными детьми в своих семьях.

Если сейчас снять спрятанную на антресоли коробку с фотографиями, то перед глазами пронесется целая жизнь.

Не моя и не Стэпа. Наша. Одна на двоих.

Яркие, горько-сладкие воспоминания.

Одни ясли, один детский сад.

Одинаковые белые колготки и кокетливые бескозырки.

Одинаковые серьезные выражения на пухлощеких мордахах.

Я пил за него мучнистый розовый кисель, а он ел за меня молочный суп с вермишелью.

Первые разбитые носы и коленки – мы учимся кататься на велосипедах.

И никаких ссор – ни из-за любимой игрушки, ни из-за нарядной девочки.

Если хочешь, забирай – мне для друга не жалко. Вот по такому принципу мы жили.

Когда Мама Стэпа – Серафима – работала в ночную смену, моя мама – Татьяна – забирала нас домой, купала в одной ванне, переодевала в одинаковые пижамы. Для нас спать вдвоем в одной кровати стало так же естественно, как выпить воды из одного стакана.

Иногда я ночевал у Стэпа, а потом ворчал Фиме (я всегда, сколько себя помню, называл ее по имени, чем шокировал «непосвященных» в наши семейно-дружеские отношения), что у друга жутко твердый и узкий диван. Но Стэп занимался в спортивной школе, поэтому для его осанки требовалось именно такое лежбище. Мне приходилось терпеть. Но я все равно жаловался – по привычке.

Для Стэпиных родителей я был вторым сыном.

Если на улице я попадал в поле их зрения, значит, они были совершенно уверены, что Стэп где-то неподалеку.

Если Стэпу нужен спортивный костюм, то Зимины покупают их два (мне – на два размера меньше).

Если мы с отцом едем в лес за малиной, то Стэп – после согласования с его родителями – отправляется с нами.

В двенадцать лет Стэп получил путевку в спортивный лагерь. Я с ужасом воображал полтора месяца в одиночестве. Такого сильного испуга я еще никогда не испытывал. Мне казалось, что из меня выдернули какую-то важную часть, без которой внутри болело и ныло.

Помню, я даже плакал. До тех пор, пока на пороге нашей квартиры не появился сияющий Стэп с заявлением, что я еду с ним. Мама только руками всплеснула – как же так?

Оказалось, что Стэп поставил тренеру условие – или я еду с ним, или он вообще не едет. Стэп был гордостью, надеждой и все такое, поэтому тренер выбил путевку и мне.

Я слабо представлял, что мне, задохлику, делать в лагере для будущих олимпийский чемпионов. Но то, что мы со Стэпом не расстаемся, меня обрадовало и успокоило.

В лагере, кстати, оказалось не так уж плохо. Я научился плавать и печь картошку в золе. Ничего конкретного больше не помню.

На следующий год у моих родителей совпал летний отпуск, и мы поехали в Питер, к маминой старшей сестре.

Мы – это папа, мама, я и Стэп.

Тетка Эльвира была крупной, басовитой, много курила и наравне с отцом пила водку. Она жила в большой комнате в коммуналке на Большом проспекте Петроградской стороны вместе с дочерью Лерой, которая была на четыре года старше нас со Стэпом и совершенно нами не интересовалась. Поэтому нам вдвойне веселее было прятать ее косметику, сигареты и толстые тетради с конспектами, от чего она здорово бесилась и визжала совершенно нестерпимо.

Лера готовилась к поступлению в загадочный «Бонч-Бруевич», и все вокруг должны были соблюдать академическую тишину. Поэтому родители уводили нас со Стэпом на целый день на прогулку по городу.

Мы побывали в Петропавловке, Зимнем, Ботаническом саду, полюбовались фонтанами в Петергофе, посмотрели парад кораблей и фейерверк на День военно-морского флота.
Масса положительных впечатлений и забавных воспоминаний.

Например, как мне стало плохо от плодово-ягодного мороженого, и отец с ног сбился в поисках туалета, а Стэп держал меня за руку, смотрел сочувствующе-жалобными глазами, но ни разу не подколол и не засмеялся.

Или как Стэп не успел выпрыгнуть из фонтана "Шутиха", и его с ног до головы окатило холодной водой, а я вытирал его лицо и руки большим отцовским носовым платком и все время спрашивал, не холодно ли ему.

Именно отец сопровождал нас на экскурсиях по городу. Маму интересовали более практичные вещи. Они с теткой выстаивали длиннющие очереди в Гостином дворе за школьными принадлежностями и кондовыми кроссовками, фарфоровым сервизом и зелеными бананами.

Нас со Стэпом такие мелочи не интересовали. Зато мы дали друг другу клятву, что когда подрастем, то переедем жить в Питер – мы оба влюбились в этот город.

*

Школьную жизнь я вспоминаю без интереса.

Стэп числился троечником, но поскольку он делал большие успехи в спорте, хорошие оценки ему ставили «просто так».

Я тоже не блистал, но для того, чтобы получить законную «четыре», приходилось долго корпеть над учебниками и дополнительной литературой. Так я пристрастился к чтению. А на Стэпа не обижался совершенно – он же не виноват, что учителя делят учеников по признакам, которым мне никак не удавалось соответствовать.

Благодаря новому преподавателю математики, я увлекся точными науками и решил поступать в наш областной технический институт. Мне было пятнадцать, и я, во что бы то ни стало, хотел быть похожим на Ивана Ильича.

Мне невероятно льстило, когда говорили, что мы с ним похожи: оба невысокого роста, худощавого сложения, темноволосые, с туманной (читай – близорукой) поволокой в глазах. Я даже хотел выпросить у мамы очки, чтобы в точности соответствовать математику, но застеснялся – не хотелось получить обидное прозвище среди ребят, которые и так едва терпели мое заумство.

Я был довольно наглым и задиристым, потому что чувствовал незримое присутствие Стэпа за спиной. Он в обиду не даст. До крови драться будет, но меня защитит.

Потом случилось нечто, что чуть не подорвало мое к нему доверие.

Стэп стал меня избегать. Целую неделю он отбрехивался занятостью в спортшколе и носа у нас не показывал. В школе мы, конечно, общались, ведь как-никак сидели за одной партой, но как только заканчивался последний урок, Стэп давал деру. И я топал домой один.

Я на него жутко сердился, потому что понимал – друг что-то скрывает. Но ждал, когда он созреет до откровенного разговора.

С повинной Стэп явился через четыре дня. Родителей дома не было, я валялся на кровати с учебником по геометрии и громко хрустел яблоком.

После настороженного взаимного приветствия мы протопали в мою комнату. Я по-турецки уселся на кровати, ожидая объяснений Стэпа.

– Слушай, Лёх… Мне твоя помощь нужна, – жалким и каким-то виноватым тоном сказал Стэп. В районе желудка что-то сжалось.

– Без проблем, – отозвался я. – Только что случилось-то?

Вместо ответа Стэп рывком стянул спортивные штаны вместе с трусами.

От неожиданности я шарахнулся назад, больно ударившись лопатками о стену.

Согласитесь, не каждый день лучший друг обнажает перед вами мужское хозяйство.

– ****ец, да? – вздохнул Стэп.

Я не без труда сглотнул. Достоинство у друга… как бы помягче выразиться?.. внушительное. Крепкое такое. Красивое. В завитках светлых волос. Не то, чтобы я его ни разу не видел, но так близко и явственно – никогда.

– Да нет вроде, – прошелестел я, то краснея, то зеленея.

– Как думаешь, это серьезно?

– Чего «это»? – совсем растерялся я.

– Бля, ну потрогай, – сокрушенно проговорил Стэп.

– Не буду я твой хер трогать, – не выдержал я, начиная понимать, что все не совсем так, как мне представляется. То есть мой лучший друг требует прикоснуться к его члену вовсе не с целью получить от этого удовольствие. – Объясни толком.

К моему облегчению, Стэп возвратил штаны на положенное место и сел на стул. Выглядел он, честно говоря, не очень.

– Помнишь, в начале апреля к Димону на дачу ездили?

Киваю. Конечно, помню. Я после сабантуя по случаю Димкиного (одноклассника нашего) дня рождения две недели с ангиной валялся. И ведь не пил почти. Просто кому-то пришло в голову истопить баню, напариться там до розовых слоников перед глазами, а потом выпить холодного пива. Молодцы, что еще сказать?!

– Ну, у меня там было кое-что с Катькой… Рыжей такой…

– И?

– Ну и… Сам же видел – какая-то фигня на перце выскочила, – рассердился на меня Стэп, будто это я был виноват в его несчастье.

На самом деле никакой «фигни» я на его хозяйстве не усмотрел.

Хотя мог бы, если бы не был так занят разглядыванием его формы и цвета.

Я покраснел.

К счастью, Стэп был слишком занят собственными переживаниями и на мои не обратил внимания.

– Это типа БППП что ли? – я старался говорить спокойно, подчеркивая, что ничего катастрофического не произошло.

– А я почем знаю?– смущенно огрызнулся Стэп. – У кого мать дерматолог? Думай давай.

– Ну вот иди и показывай матери свой причиндал, – я отвернулся и сердито засопел. Как в незнакомую рыжую Катьку член засовывать, так тут мы самостоятельные. А как болячки лечить – Лёха, помоги. Но этого я ему, конечно, не сказал. Друзья познаются в беде.

От моей резкости Стэп приуныл. Но я не тот человек, что долго сердится и лелеет свои обиды.

– К матери нельзя – она твоим скажет, – решительно заявил я, немного подумав. – Надо к врачу в любом случае. С такими делами не шутят, – добавил внушительно, перебивая начавшего было возражать Стэпа. – Мало того, что детей может не быть, так еще и импотентом можешь стать.

Такая перспектива Стэпа здорово напугала. Он аж побледнел и испариной покрылся.
Я был доволен произведенным эффектом – своего рода маленькая месть за молчание об его апрельском развлечении.

Пришлось вызвонить молодого стажера Владика и посвятить его в Стэпину невзгоду. Владик был классный парень, общительный и смешливый. Он проходил практику под началом мамы и часто бывал у нас дома. Может, и не стоило ему доверять, но выбора у нас не было.

Стэп присутствовал при моем разговоре с Владиком. То, что ему все это очень сильно не нравится, было заметно по насупленным бровям и колючему взгляду. Но он промолчал, чем очень меня порадовал – сейчас я был не в том настроении, чтобы ублажать его чувствительность заверениями, что все будет хорошо.

На следующий день мы прогуляли два последних урока и явились к Владику ровно в назначенное им время. Стэп вытерпел осмотр, сдал анализы, оба мы выслушали длинную лекцию о том, как надо предохраняться, и вообще заниматься сексом только с человеком, в порядочности которого ты абсолютно уверен. Стэп не знал даже Катькиной фамилии.

У Стэпа была не смертельная и не слишком опасная на ранней стадии паховая гранулема. Лечилось это обычными антибиотиками, которые надлежало колоть внутримышечно раз в день по две ампулы. Владик сказал, что договорится с медсестрой из приемного покоя, но мы решительно от предложения отказались – до матери могли дойти слухи, что мы слишком часто тут появляемся.

Вот так я научился делать уколы, рисовать йодную сетку и в пропорциях растворять порошкообразные медикаменты для примочек.

Отношения со Стэпом восстановились вместе с его здоровьем. Еще месяц он пил витамины и биостимуляторы для укрепления иммунитета, после чего сдал повторные анализы, и мы порадовались тому, что угроза миновала.

И, тем не менее, внутри горчило, и остался неприятный осадок.

А еще я поймал себя на том, что в безопасной темноте своей спальни чаще, чем положено, думаю о Стэпе.

О том, как раздались за лето его плечи.

О том, какая у него задорная улыбка.

О том, как выглядит его член в возбужденном состоянии.

Внутренний жар обжигал мои щеки. Но я не мог справиться с собой.

В свое пятнадцатое лето я понял, что хотел бы быть девчонкой, чтобы иметь возможность прикоснуться к Стэпу и, возможно, сделать с ним то, чем он занимался с Катькой.

Тогда я не знал, как это происходит между двумя парнями, но воображение у меня было богатое, а книжек я прочитал немерено.

Вот такие мысли терзали меня летом, пока обычные ребята гоняли в футбол во дворе, на велосипедах ездили на речку и за гаражами курили отвратительную «Астру».

Но я был со Стэпом. И этого было достаточно.

*
Следующий год я помню… Просто – помню.

Но сначала о наших со Стэпом родителях. Еще раз, но поподробнее.

Старший Зимин был высоким и здоровенным. У него была светло-рыжая борода, пронизанная серебряными нитями ранней седины, и совершенно лысая голова. Помимо столь неординарной внешности он имел пристрастие к татуировкам, которые обильно покрывали его могучее тело. Все это делало его кумиром местной приблатненной шпаны. Дядь Витю невыносимо уважали и здоровались по ручке, обмениваясь странными фразами, которые смеющийся над моей растерянностью Стэп называл «феней».

Фима-Серафима знакомств мужа не одобряла, но дядь Витя на рожон не лез и сына в пацанские разборки не втягивал.

Мой отец работал дальнобойщиком, поэтому по несколько месяцев дома отсутствовал. Моим воспитанием занималась исключительно мама, но в тяжелые постперестроечные времена, когда бюджетникам стали нерегулярно выдавать зарплату, она часто подрабатывала, поэтому я был предоставлен самому себе и часто зависал у Зиминых.

В тот год, когда нам со Стэпом исполнилось шестнадцать, отец погиб. Вернее, его убили. На трассе под Воронежем. Никаких результатов расследование не принесло, что, впрочем, было неудивительно – времена были лихие.

Страшную новость маме сообщил по телефону лейтенант милиции Ворошилов.

Я запомнил его фамилию.

Дальше – провалы.

Сухие яркие глаза матери – помню.

Похороны – нет.

Помню тяжелую руку дядь Вити на своем плече, крепкие объятия Фимы.

Потом прихожу в себя от внутреннего толчка. Я дома, в своей кровати. Рядом – Стэп. Спит, сидя на полу и прижав макушку к моему животу. От неудобной позы у него, наверное, все тело онемело. Я бужу его прикосновением – сейчас мне нужно позаботиться о нем. Это важно. Жизненно необходимо.

Стэп поднимает тяжелую голову и сонно, рассеянно моргает. У него красные опухшие глаза и слипшиеся ресницы. Плакал.

Я отодвигаюсь к стене и хлопаю по освободившемуся месту. Стэп ложится рядом и крепко-крепко обнимает сильными ручищами. Я сдавленно пищу, и он ослабляет хватку, что позволяет мне улечься удобнее. Его тело привычно расслабляется, рука лежит на моей талии. Так тепло и спокойно.

Я не могу заснуть и непроизвольно глажу костяшки его пальцев. В голове – пусто, прохладно и тяжело.

А потом мне становится так жарко, словно температура в комнате подскочила до критической отметки. Я со всхлипом вздыхаю, но стараюсь дышать ровно. Стэп все равно слышит. Тут же переворачивает меня на спину и пристально вглядывается.

– Что? Где болит? – говорит он с такой заботой, что мне хочется плакать. Он проводит кончиками пальцев по моим щекам, проверяя, не плачу ли я. Я усмехаюсь – какой же он внимательный – и прижимаюсь к его ладони сухими губами.

Что-то происходит в моей голове.

Что-то мутное и темное.

Оно звенит и сокрушает сознание тяжелым кровавым грохотом.

А внутри – под кожей – лопаются и взрываются пузырьки.

Гормоны.

Иначе не объяснишь мое странное поведение.

Странное и пугающее. Потому что когда я обхватил Стэпа руками и ногами, он ощутимо дернулся. Но оттолкнуть меня побоялся. Я ж, бля, сейчас такой уязвимый.

И я воспользовался его растерянностью. Впился в его губы, неумело, но с жадностью. Провел шершавым языком по его губам, толкнувшись внутрь. От неожиданности он открыл рот, и я стал вылизывать его изнутри, все больше и больше распаляясь.

Сначала Стэп просто замер, терпеливо принимая мои нападки. Но потом он как-то весь расслабился, растекся по мне, и я с триумфом понял, что он сдался.

Дальше было что-то невообразимое.

Вы помните свой первый раз?

У меня просто крышу снесло от эмоций, но я до сих пор могу детально описать все, что тогда происходило между мной и Стэпом. Правда, не думаю, что мысль эта хорошая, потому как романтики там не было ни разу. Зато был мощный выброс адреналина, молодые обнаженные тела, бешеное болезненное совокупление, горячее прерывистое дыхание. И тихий-тихий голос:

– Не жалеешь?

– Нет. Я люблю тебя.

Вот так и закрутился наш школьный роман.

Для меня это было логическим продолжением наших отношений. Судя по тому, с каким энтузиазмом Стэп заваливал меня при любой возможности, – для него тоже.

Иногда, когда становилось совсем невмоготу – быть друг без друга, – запирались в школьном туалете и целовались до замути в глазах и болезненно саднящих губ.

Но обычно терпели «до дома» – его или моего.

И трахались до изнеможения, пока кожа не покрывалась липкой пленкой пота, пока голова не начинала кружиться от передоза остро-сладкого запретного удовольствия.

Чего мы только не перепробовали!

Как мы только не перепробовали!

Никаких запретов и ограничений.

Только познание собственных тел, собственной страстности, собственной выдержки.

Мы даже не особо скрывались. Рисковали невероятно, но не могли удержать ищущие руки и страждущие губы вдали друг от друга…

Последние школьные месяцы промелькнули незаметно. Как в тумане.

Были праздники, тревоги, сложные решения, экзамены, шумный выпускной. Но для меня весь мир сосредоточился в глазах Стэпа. Все остальное – побоку.

*

После того, как прабабушку Димона (того самого) старшая дочь забрала в деревню, ее однокомнатная квартира поступила в распоряжение Димкиных родителей. У нас появилось место для тусовок. Там мы отмечали «отвальную» – многие из нашей компании уезжали учиться в столицы. Через неделю в Москву отбывал и сам Димон.

Зашел разговор о том, кому какие фактуры нравятся. Стэп сощурился, глянув на меня так, что я покраснел.

– Брюнеток люблю, худеньких, – сказал ехидно так.

– Как Ларка что ли? – хихикнул Димка, мотнув головой на нашу одноклассницу Лариску – ту еще стервозину. Стэп удивленно моргнул и перевел на нее туманный взгляд, словно впервые видя.

– А ты, Лех? – на меня с любопытством смотрел Колька, неизменный спарринг-партнер Стэпа.

– Тоже брюнеток люблю, только грудастых и смуглых, – я томно закатил глаза, едва сдерживая смех. Нарисованный образ был прямо противоположен тому, что, вернее, кого я действительно предпочитал – светловолосого сероглазого Стэпа.

Ребята сочувственно завздыхали – смуглянок в наших краях отродясь не водилось.
Веселился я ровно до тех пор, пока не перехватил злой взгляд Стэпа. Он что, ревнует? Не понимает, что я специально пускаю парням пыль в глаза, чтобы отвести подозрения от наших с ним отношений?

Выпив еще пару рюмок «Золотого ранета», я поплелся в туалет. От алкоголя уже не весело. Хотелось спать.

Компания потихоньку рассосалась. Кто-то ушел домой, кто-то гулять с девчонками, кто-то дрых за столом. Димка тискал скромницу Наташку на продавленном скрипучем диване. Стэп спорил с Колькой о результатах футбольной жеребьевки и моего ухода не заметил. Напрасно я так думал.

Крепкие руки схватили меня за бедра и втолкнули в ванную. Я хотел было возмутиться, но выражение лица Стэпа уговорило... да что там – приказало мне промолчать.

– Брюнетки, значит, нравятся? – прошипел он, шагнув на меня. Не то, чтобы я испугался бешеного блеска его глаз, но на всякий случай отступил и уперся задницей в чугунную ванну.

– Стэп, палиться не хотел, – хихикнул и посмотрел на него по-особенному. – Или мне надо было сказать, что мне мускулистые блондины по душе? – я положил ладони на его грудь и почувствовал, как настроение друга изменилось на диаметрально противоположное.

– Стэп, – тихо простонал я, зная, что сейчас произойдет. И не ошибся. Он облапал мои бедра, притянув к себе, и подавил протест жадными упругими губами. Стояло у него – будь здоров.

Не разрывая наших губ, я кое-как стащил с него шорты вместе с трусами и с гортанным стоном обхватил его член рукой. Моя ладонь тотчас стала мокрой и липкой от смазки. Но кончать мне в кулак другу не улыбалось. Он наклонил меня над раковиной – и понеслось. В целях конспирации я на полную мощь включил воду, которая приглушила наш финальный вопль.

– Чё так долго? – спросил Колька, но не потому, что в его голове роились какие-то подозрения, а потому, что одному ему было скучно бухать.

– Леха проблевался, – не моргнул и глазом мой друг. – Совсем пить не умеет. Отведу его домой и, может, вернусь, если батя отпустит.

Колька перевел на меня мутный взгляд и пожал плечами. Вот оно, вечное заблуждение, что субтильные хлюпики не умеют пить. Да я был трезвее всех, хоть и пили на равных!

Конечно, Стэп на хату к Димону не вернулся. Но я скрасил его вечер, будьте уверены.

*

И вот мы уже первокурсники. Я поступил на тогда совсем юный факультет информационных технологий, Стэп – на инженерно-технический. Сам себе удивляюсь, как я тогда на «отлично» все экзамены сдал. Ведь и не готовился почти.

Осень, зима, лето.

Лекции. Секс. Семинары. Секс. Сессия. Секс. Каникулы. Секс. Практика. Секс.

До сих пор удивляюсь, как у нас сил на все хватало!

Шикарный был год…

…А потом случилось нечто неожиданное, что вмиг заставило меня очнуться от сладких грез.

После лекций я завалился к Зиминым в надежде урвать что-нибудь вкусненькое. Похоронная тишина в квартире, где всегда орал телевизор или Стэп, меня испугала. Едва не на цыпочках я прошел на кухню, где сидело все семейство.

– Что случилось? – выдавил я тоненьким голосом, переводя взгляд с хмурого Стэпа на его явно растерянных родителей.

– Ну, давай, хвастайся новостями, – язвительно сказал дядь Витя сыну и закурил в открытую форточку.

– Я заявление на академ написал, – неохотно буркнул Стэп, глядя на свои сжатые замком руки. – В армию пойду.

Совершенно оглушенный и дезориентированный, я чуть не сел мимо табуретки.

– С чего вдруг?

– Хочу долг Родине отдать, – зло усмехнулся Стэп и так на меня посмотрел, что я похолодел от макушки до пяток. Сердце испуганно перекатилось куда-то в желудок и беспорядочно там заметалось.

– Пойдем, провожу тебя, – сказал он через целую вечность секунд и тяжело, как-то по-мужичьи поднялся.

Я потопал следом. Обернувшись в дверях, я перехватил полный надежды взгляд Фимы и пожал плечами – дескать, сделаю, что смогу, чтобы вразумить чадушко.

Стэп молчал всю дорогу до моего подъезда.

И отстранился, когда я по привычке потянулся к нему.

Отстранился впервые за восемнадцать лет.

Я смотрел на него расширившимися глазами. Появилось такое чувство, что прямо на моих глазах рушится наша дружба-любовь, а я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это.

– Стэп? Что? Скажи мне! – не выдержал я и заревел. Прискорбно, но факт.

– Лёх, я не пидор, – вдруг сказал он, хмурясь. – Спать с парнем – это… неправильно… Противоестественно… Я нормальный… Не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем и называли «гомиком»… Родители скоро внуков запросят, а ты мне их дать не сможешь… Ты… ты мне друг… И навсегда останешься моим братом… Но… мы больше не можем продолжать… Ты тоже подумай… Пойми и прости меня… Мы ж еще молодые… С кем по глупости не бывает, правда?... Нам же сейчас только и трахать все, что шевелится… Самый возраст… Да, Лёх?... Заведем себе подружек и забудем про всю эту подростковую любовь-морковь…

Я смотрел на него вмиг пересохшими глазами и чувствовал, что внутри леденеет. Понимая каждое слово в отдельности, я не мог уловить общий смысл сказанного.

– Подружек, Стэп? Думаешь, я смогу после того, как ты меня… А ты? Сможешь? – выдавил я какую-то глупость, чтобы хоть что-то сказать.

– Смогу… Смог… – В его голосе удовлетворение и триумф были густо перемешаны с виной. Он смотрел на меня исподлобья, ожидая реакции на сногсшибательную новость.

– Молодец чё! Гигант! На два фронта ловко работаешь… И кто она, эта счастливица?

– Ну, Ларка наша… Лариса Мельникова… Мы с ней уже два месяца встречаемся… Прости, Лех…

Интересно, а еще что-нибудь он скажет, чтобы окончательно меня унизить?

– Она знает… про нас?

– Конечно, нет, – Стэп качнулся от ужаса.

– А ты меня на ее месте не представлял, когда трахал?

– Нет, Леш, не представлял, – сказал он серьезно и тяжело засопел. – Ты… это… забудь о том, чтоб в зад давать… Вспомни, зачем тебе отросток природой дан…

Я некрасиво скривил губы и обжег его красноречивым взглядом:

– А ты что, забыл, зачем? Я ж не только давал, но и брал… У самого, похоже, память короткая… Вспомни, как сосал… и как попку свою подставлял…

Вот тут-то мне и прилетело. Кулак у Стэпа тяжелый, профессиональный. Он знает, куда и как бить, чтобы одним ударом свалить противника.

Противник – это я.

Вчерашний друг и брат.

Даже зная, как он сейчас напряжен и хочет выместить на мне свое бешенство и смущение, я поднялся. Сплюнул кровавую слюну на влажную от зарядивших дождей землю и ударил его в ответ.

Так было нужно. И ему, и мне.

Конечно, соперник я никакой, хоть он и учил меня драться. Поэтому быстро отключился от шока и боли. А пришел в себя уже на больничной койке – здорово Стэп меня помял.

Ну вот, собственно, и все.

Два года, пока Стэп служил в артиллерийских войсках, я прилежно грыз гранит науки. Родителям я ничего не сказал. Да и он промолчал. Фима ездила к нему в Саратов, предлагала и мне, но я сослался на занятость (у меня, действительно, была серьезная практика). По-моему, она немного обиделась. Но меня так плющило от злости и унижения, так что ее разочарование я проигнорировал.

Я понимал, что рано или поздно нам придется встретиться. Намеренно или случайно. Поэтому полгода до его возвращения придумывал план, который и воплотил в жизнь, как только сдал летнюю сессию.

Был долгий разговор с мамой.

Потом – долгий разговор мамы с теткой Эльвирой.

И я уехал в Питер.

Навсегда.

Как мы со Стэпом и задумывали.

Даже странно, что никакой тоски ни по родному городу, ни по друзьям я не испытывал.

Сейчас жгуче стыдно вспоминать, как стоял памятником деревянного зодчества, пока мать рыдала на моем плече, и думал лишь о том, как бы быстрее сесть в вагон. И готов был расцеловать пожилую проводницу за то, что она объявила о скором отправлении.

Я едва коснулся материных щек сухими губами.

Она посмотрела на меня так, словно знала, что я скрываю.

– Ты перестал улыбаться, сынок, – сказала только и перекрестила меня на прощание.

Я промолчал.

Что тут скажешь?

Права ведь.

*

Стэп женился на Ларке, которая ждала его из армии. Не знаю, любил ли он ее или просто схватился за первую же девчонку как утопающий за соломинку, чтобы доказать самому себе, что он – нормальный.

Сейчас у них три сына, роскошная квартира в центре, «БМВ» у Стэпа и «Ауди» у Лариски.

Дядь Витя и Фима рано ушли на пенсию и перебрались в деревню. Стэп помог отцу отстроить полуразвалившийся бабкин дом, поставил баню и гигантскую теплицу для материных огурцов.

У него круглая морда, пивной животик и неспортивная одышка.

Все эти новости, вне зависимости от моего желания, рассказывала мне мама. Она часто бывает у Зиминых и знает все их тревоги и радости на правах старой приятельницы и семейного врача.

Года два назад я не удержался и залез на Ларискину страницу в «Одноклассниках». В папке с незатейливым названием «Моя семья» были выложены фотографии старших и мелких Зиминых. Ну и Стэпины, конечно.

Честно, не могу сказать, сожалел ли я в тот момент о том, как все обернулось, что мои чувства были отвергнуты, а сердце растоптано в мелкую стеклянную крошку.

У Стэпа довольное лицо. Там, где он с детьми. Там, где он с Лариской. Там, где он со своим «Бумером».

Дай Бог ему и его семье счастья, здоровья и благополучия!

Его единственная татуировка – на предплечье – переплетенная сложным геометрическим орнаментом буква «Л» – долго стояла перед глазами, покалывая кожу острым холодком. Конечно это не «Леша», а «Лариса», и думать о том, что бывший друг и возлюбленный выжег мое имя на коже, было бы верхом безрассудства. Я и не думал. Ну, может, на пару минут допустил такую возможность! Легче и спокойнее мне от этого не стало, поверьте.

Я ведь уже говорил, что не умею долго злиться?

Простил?

Конечно, простил.

Забыл?

Нет.

В родном городе я не показываюсь – похвастаться мне нечем.

Разве что собственным компьютерным супермаркетом да красивым молодым любовником.

Квартиры, машины, развлечения – это мещанство. Никогда не испытывал тяги к накопительству. Хотя, чего греха таить, есть у меня и то, и другое, и третье.

Жаль мне только двоих в этой истории.

Маму, которой не суждено понянчить внуков.

И Сережку, который никогда не услышит от меня «люблю».



10-11 мая 2012
СПб
Отношение автора к критике:
Не приветствую критику, не стоит писать о недостатках моей работы.