Утро. День. Вечер. Ночь

— Брат, ты идёшь? — А? — поднял устало голову от бумаг Шодай селения Коноха. — Иду, Торью, иду. Ещё немного… — Брат, всё равно сейчас толку не будет, хоть ты над бумагами умри, — одна белесая бровь Тобирамы Сэнджу поехала вверх. — Дела решают днём, вечером — отдыхают. — Ты прав, отото, — улыбка у Хаширамы была мягкая и беззлобная. — Я сейчас пойду, заодно свиток Мадаре отнесу вот… Он просил… — Сам отнесу! — с неожиданной злостью клацнул зубами Тобирама, выхватывая плотный тканевый пакет прямо из-под братниной руки. — Знаю я, зачем ты к Учихам ходишь! Стыд! Любой предлог ведь ищешь… Хаширама, округлив рот, только и увидел, как братец его, прямой, как палка, вышел в двери решительным шагом. Посидев, подумав, Хаширама только плечами пожал. Какая муха Тобираму укусила?

***

Изуна коротала вечер, сидя, подобрав ноги, на просторной энгаве нового дома лидера клана Учих. Вечерело, мягкие тени ползли к босым ступням девушки, лаская прохладой после долгого жаркого дня. Сад тонул во мраке, только мягко белела вдалеке каменная ограда, что обносила сад по периметру. Для куноичи это было всё равно — что ночь, что белый день. Она видела своими удивительными рысьими глазами одинаково хорошо в любое время суток. Вот и сейчас рука её мгновенно метнулась к поясу за оружием. Неизжитая привычка недавней войны, что бушевала в ее жизни прямо с самого рождения. И следы оставила неизгладимые. — Добрый вечер, Изуна-тян, — раздался от калитки голос и Изуна медленно вернула кунай на место. Хоть и не сразу… — Добрый вечер, как ваше здоровье, Тобирама-сан? Не верилось даже, что совсем недавно эти двое при любой встрече первым делом старались один другого этого самого здоровья лишить, причём — навсегда. — Благодарю за заботу, Изуна-тян. — Тобирама остановился напротив сидящей девушки и казалось, нерешительно переминался с ноги на ногу, мечтая разговор завязать покрепче. — Братец ваш дома? — Отдыхает. Вы с заданием? — Нет. Вот, свиток ему принёс. Хаширама попросил… Врал Тора невыносимо отвратительно и сам это знал. Изуна поднялась, незаметно потянулась даже в сторону крупного шиноби с белыми волосами и растерянным лицом. — Неужто Шодай велел вам такое? — мягко усмехнулась она. Уж про то, как «обожали» друг друга её нии-сан и отото Хаширамы, знала вся Коноха. Тобирама вспыхнул, как спичка. Он краснел, как все альбиносы, ярко и мучительно по этому поводу переживал. — Давайте, — сжалилась над Сэнджу Учиха и протянула руку. Тобирама, как в зад укушенный дёрнулся, резко протягивая свиток, и нечаянно ткнул им Изуну в ладонь. — Эй! — засмеялась Изуна, но глаза её при этом остались печальны. — Это не катана, Сэнджу-сан, и мы не на поле битвы. — Простите, — залился краской пуще прежнего альбинос. — Или вы представили на моём месте Мадару? — Нет, что вы. Мадару бы я с размаху рубанул, по шее… Тёплые сумерки расцвели нежностью — мягким заливистым смехом Изуны. — Значит, я для вас больше не враг, Тобирама-сан? - девушка взялась рукой за один конец свитка, но Тобирама никак не хотел выпустить его из рук. Он до того опешил и смутился, это просто был стыд и позор. Боевой шиноби… Краснел, как бегемот, перед девчонкой, которую за десять лет войны так и не смог прикончить. — Вы никогда… — начал было Сэнджу, но горло у него перехватило. И он просто стоял и смотрел и всё ему казалось — Изуна над ним смеётся и издевается, а он поделать ничего с ней не может. Изуна всё смеялась тихим переливчатым смехом, веселя самоё себя глупым видом Тобирамы и потому, что не знала, как эту нелепую ситуацию прекратить. — Изуна? Что смешного ты там увидела? — каркающий голос Мадары раздался за закрытыми сёдзи. Изуна мгновенно умолкла, уголки её рта опустились, и как-то виновато опустились голова и плечи. Брат был в её жизни всем. Она клялась себе в жаркие часы на бессонном футоне, что не позволит никому и ничему их разлучить… Он единственное, что у неё осталось… Он единственное, ради чего стоило жить… Он единственный, кто никогда не причинит ей боли… Тобирама увидел, заметил. Как при одном звуке ненавистного для него голоса Учихи-старшего Изуна съёжилась и нахохлилась, словно птичка, заприметившая коршуна. И это записал Тобирама в список причин своей ненависти к Мадаре. — Сэнджу-сан принёс тебе свиток, — бесцветным голосом промолвила Изуна, выпуская из руки мягкую ткань и делая шаг в сторону от сёдзи, в густую набежавшую вечернюю тень. Сёдзи торопливо распахнулись. — Хаши! Ах, чёрт! — Мадара с досадой прикусил язык. — Тобирама-сан? — Шодай не смог посетить вас лично, занят, много дел, — процедил через губу Тобирама. Сухим движением бросил свиток Учихе, и тот поймал. — Как жаль, что вы наконец-то уходите, Тобирама-сан, — протянул Мадара издевательски, а у самого ноздри так и раздувались, выдавая расходившееся дыхание. С изумлением Тобирама понял — Мадара действительно ждал Хашираму! Хотел его увидеть! Этот ублюдский, несносный, невыносимый… Какие нити связывали это отродье ёкая и солнечного, тёплого дружелюбного и светлого человека — его аники Хашираму? Тобирама всегда считал, что любыми чувствами можно управлять. Но недавно открывшееся, назревшее в душе теперь заставило его усомниться и в этом. — Доброй ночи, — глухо попрощался он с одной только Изуной, так и прятавшейся в тени. Девушка не ответила, смертельно побледнев и закусив зубами нижнюю губу. Сейчас, во мраке, глаза её сделались похожими на тёмные провалы на горных тропах, обещавшие неосторожному путнику мгновенную смерть. Не дождавшись ответа, Тобирама удалился. Изуна чуть расправила плечи. — Ну же, Изуна, что с тобой? Этот ублюдок напугал тебя? — Мадара с искренним беспокойством вгляделся в силуэт сестры, что сгорбилась, став похожей на захворавшую птицу. — Нет же, ах, Мадара… — неразборчиво прошептала она. — Он ничего мне не сделал. — Но… Ты смеялась… Я так давно не слышал твоего смеха, Изуна, — Мадара вышел на энгаву и моляще протянул руки к тёмной фигуре. — Это… — Изуна покусала себя за губы, кляня за проявленную слабость. — Это ничего… К слову пришлось просто… Мы и не говорили почти. О чём мне балясничать с Сэнджу? И Изуна торопливо прошла мимо застывшего Мадары в дом. Где-то вдалеке с лёгким шуршанием открылись и закрылись сёдзи. Изуна прошла к себе. Мадара долго ещё стоял, дыша ночным прохладным воздухом сада и пытаясь разложить в себе по полочкам всё, что всколыхнулось сейчас в его душе. Тут было и острое разочарование, что не Хаширама пришёл к нему, когда он так его ждал — неосознанно и не признаваясь себе, но ждал безумно, ещё с вечера, когда ушёл из кабинета Шодай проверять караульные отряды. И ярость, что нога ненавистного альбиноса ступала по дорожке его сада и что ненавистное создание осмелилось без его пригляда о чём-то говорить с Изуной в темноте. Страх и беспокойство за Изуну. Сестра вызывала в Мадаре какое-то болезненное чувство хрупкости, надломленности. Он знал ей цену как куноичи и знал, что превзойти её на поле боя не было дано и самому Тобираме, но… Всё равно. Изуна ведь была не только шиноби, но и девушкой, а девичья её судьба была тяжкой и постыдной. Каждый раз при мысли об этом Мадаре хотелось выть в безответные небеса и грозить смертью тем, кто давно уж лежал в сырой земле и кости их, поди, сгнили давно. Но… Сейчас, когда он услышал на энгаве смех и даже не сразу понял — чей он. А когда понял, сердце забилось так радостно. Он очень давно не слышал, чтоб бедная сестра его так искренне смеялась, будто ручеёк лесной журчал. Да пусть бы это даже сам Девятихвостый пришёл в их двор и начал бы кувыркаться через голову, забавляя Изуну! Мадара б согласился на что угодно! Лишь бы сестра снова засмеялась. Лишь бы смогла снова чувствовать радость…