Утро. День. Вечер. Ночь

Знойный будто застывший в сонном обалдении воздух летнего полудня в Конохе прерывался только глухими ударами металла о дерево. Тора тренировался несмотря на знойную жару в полной выкладке. В отличие от брата, Тора не верил, что мир — навсегда и хотел быть во всеоружии, когда пелена падёт с глаз Хаширамы и братья Сэнджу снова обнаружат себя посреди вооружённых отрядов, готовых на боевой выход. Хаширама же верил в иное, потому Тора убрал катану, как послышались с улицы мягкие босые шаги. — Хэй, ты тренируешься, Торью? Помилуй, такая жара! — Откуда ты, брат? — недоверчиво сощурил свои красные от рождения глаза его отото. Щурился Тобирама, чтоб лучше видеть — у него, как и у всех альбиносов, зрение было слабое, но признавать этого Сэнджу-младший не хотел, потому в Конохе считали Тобираму человеком заносчивым и недобрым. Глупости! — От Учих, — пожал плечами, точно это подразумевалось само собой, Хаширама. — Говорили с Мадарой о системе круглосуточного дежурства на воротах. — Ого! — Тобирама поджал губы, как и всякий раз, когда выяснялось, что брат был у Мадары с визитом. — А меня вы в это посвятить не хотите? Я всё-таки командую самым крупным отрядом в Конохе… Брат примирительно махнул рукой, прежде чем облить себе ноги водой у порога. Не идти же запылёнными ступнями в чистое. — Разумеется, посвятим. Мадара придёт к нам вечером на чай. Мы сможем поговорить все вместе. Мадара являлся к ним крайне редко, потому что подспудно чуял — кое-кто не рад его визитам, а гордость Учих была притчей во языцех. — Надеюсь, ты не против? — прозвучало уже далеко из глубины дома. Тобирама хмыкнул. В этом был весь Хаширама. Назвать полный дом гостей и упомянуть об этом вскользь, потому что к слову пришлось. Да ещё и поинтересоваться, не против ли брат, так, что было понятно — Хашираме было наплевать, как отнесётся Тобирама к тому, чтоб вечером пить чай с Учихой за одним столом. Брат Тобираму никогда за подол кимоно не держал. И им действительно было что обсудить. Кабы это был не Мадара… Тора постоял немного у порога, запрокинув голову, сосредоточиваясь. Мадара… К ним придёт Мадара… Спроси Тобираму кто, он не смог бы точно ответить, почему он так ненавидел из всех Учих именно их лидера. Ненавидел и боялся. Потому что Мадара каким-то гнусным и непонятным образом влиял на Хашираму? И это тоже. Но главным образом Тобирама ненавидел Мадару за его абсолютную власть над своей сестрой. Когда Коноха из миража вдруг превратилась в реальность, ожили её просторные мощёные улицы, закопошился народ, выросли дома и здания, жизнь изменилась и многие вопросы, что прежде и в голову никому не приходили, обрели новую актуальность. Почему сестра Мадары не была замужем? Ходила, как привязанная к брату верёвкой, всегда за ним, была подле Учихи, как верная собака. С миссии — в штаб и домой. В Конохе были и гулянья, и праздники. Все куноичи деревни, девчонки и женщины, с удовольствием развлекались, наслаждаясь теми дарами, что принёсло им мирное существование — плясали, пели, играли даже. Но Изуны среди них не было никогда. И замуж её не отдавали, хотя в клане Учих было принято вступать в брак рано. Что, Мадаре не нравился ни один шиноби из проклятого клана, или?.. Тобирама о таком даже думать не хотел, но почему же тогда Мадара сестру от себя ни на шаг не отпускал? Если он был её любовник, то неудивительно, что Изуна была такая потерянная, «в цвету прибитая», как шептались на её счёт в деревне. Кому в таком откроешься? И что могла повлечь за собой такая вот связь? Бесчестье, позор, разбитую жизнь? Долго, очень долго Тобирама знал Изуну только в бою — холодную, жестокую, с руками из стали, без сердца и нервов. Она ему, Тобираме Сэнджу, фору на поле боя давала. Не раз и не два Тобирама мысленно прощался с жизнью под её атакой — эффективной и расчётливой, словно это была какая-то машина, а не девушка с удивительно нежным лицом, серыми, словно подёрнутыми дымкой глазами и сумасшедше красивым, соблазнительным ртом… Про глаза и рот — это Тобираме позже открылось, когда он начал привыкать к Изуне — вечной спутнице Мадары, стоявшей лёгкой молчаливой тенью у Учихи за спиной почти всегда. Хаширама ничего такого в этом не видел. — Они же брат и сестра, Торью, — разводил руками брат, — как и мы с тобой. Что у них, что у нас — никого ближе нету. Но… Тобирама вздыхал, не понимая, что с ним творится. Брат и Мадара вечно говорили об одном — что залог мира — их нерушимая дружба, а вот Тора точно знал — дружба — понятие шаткое. Брак — куда надёжней. Иногда грешным делом думал, поженить бы Хашираму на Мадаре, всем бы было хорошо, всё равно ведь надышаться друг на друга эти два дурака не могли. Но как такое было возможно — двум мужчинам вступить в брак — никто на земле ещё не придумал. А вот на Изуне Хаширама жениться мог вполне… Не шла бы речь об Учихах, — да Тобирама бы первый все уши Хашираме о браке прожужжал. Плюсов от такого союза была масса. И главным было то, что Мадара оказывался в таком раскладе в полном подчинении у Хаширамы. Учиха вякнуть слова поперёк бы не посмел, кабы Изуна начала хозяйничать в доме Сэнджу на правах законной супруги Хаширамы. Но речь шла об Учихах. Речь шла об Изуне и потому Тобирама только кулаки стискивал и зубами скрипел, когда Хаширама бывал у Учих в гостях или хоть даже упоминал о них случайно. Ему казалось, он понимает, к чему идёт дело. И бесился от этого. Как признавался сам себе — потому что Учихам доверять было нельзя, от жены-Учихи можно было любой подлости ждать, вплоть до куная в спину. И ещё бесился, потому что видел — Хашираме Изуна не нужна была. Вот он женится и что — да он к ней и не подойдёт даже, так и будет в обнимку с её братом сидеть по-прежнему. А бедная Изуна? Ей и так жизнь никаких девичьих радостей не отсыпала, а ведь она такая нежная и прелестная… Наверняка ласковая… Тора сам замечал, что противоречит себе, но в случае с Учихами — о какой истине могла идти речь? Невыносимо было ждать, не зная, правда это или нет? А если Мадара Изуну Хашираме не отдаст? Тора бы не отдал, будь девушка его любовницей. Такая хорошенькая была эта Изуна… Мысли, как мышки в колесе, делали круг и возвращались всё к одному. Точнее — к одной. Тобирама решительно пошёл в онсен. Вымылся до скрипа, шуруя влажной тканью по тонкой белой коже, иссечённой рубцами разной степени свежести. И все они почти были — от её руки. Удивительно, но Тобирама никогда не ставил свои увечья Изуне в вину, а вот за каждый её шрам от своей катаны готов был себя поедом съесть. Но тогда была война, а сейчас — мир. С Изуной больше было не столкнуться им на поле боя, а встречать её так же часто, как прежде, хотелось не меньше.

***

— Тора, ты что делаешь? Хаширама недоумённо озирался, стоя на пороге гостевой комнаты, не решаясь войти. — Жасминовые цветы раскладываю. К вечеру хоть будет пахнуть приятно, а то у нас никаких благовоний в доме нет даже. — Это отличная мысль, Тора… — глаза Хаширамы сейчас напоминали две полтинничных монеты. — Но… с чего вдруг? — У нас вечером гости, забыл уже? — раздражённо отозвался Тора, не позволяя себе впрочем лишнего. Уважение к старшему брату с молоком матери впитывалось. — Не знал, что ты так расположен к Мадаре… — откинул за спину хвост роскошных волос и наконец вошёл Хаширама. Чего греха таить, Тобирама в иные минуты брату завидовал. Его уму, обаянию, солнечной харизме, дикой, бьющей по глазам и в самое сердце красоте. Хаширама был воплощением красоты — земной, цветущей, безудержной, яркой, как тропический цветок, который Тора на картинке в книжке видел в детстве. Так ли уж несчастна будет Изуна, предложи ей такой мужчина, как Хаширама, брак? Женщины падки на красоту. За Хаширамой без стыда увивались даже замужние конохские женщины. Конфликтов не случалось лишь потому, что Хаширама себя прельстить не дал ни одной ни разу. И это тоже было подозрительно. У брата сроду монашеских замашек не наблюдалось. И в юкаку он наведывался по молодости с отцом регулярно. Это сейчас всё его время сжирал Учиха — то им надо было обсудить цвет калитки в заборе вокруг здания полиции, то свиток прочитать новый раз сто, не меньше, то обосраться как срочно требовалось сходить в соседнюю деревеньку — выбрать соломенные половички на энгаву. Иногда Тобираме делалось даже неловко — ну ни дать ни взять — женатая парочка. И так у них всё складно и ладно выходило! И при всём этом, как зачумлённая, чуть в стороне присутствовала Изуна, за плечом Мадары и чуть в отдалении. Может, она ревновала брата к Хашираме, как ревновал Хашираму сам Тора к Мадаре? Но Изуна, если Хаширама заговаривал с ней, всегда была ровна и приветлива. Не ловила его взгляда, да и на брата смотрела едва ли. Как неживая, стояла, склонив голову, в разговоры не лезла и даже не вслушивалась. О чём думала — непонятно. — Сдался мне твой Мадара, — раздражённо фыркнул Тобирама. — Не видишь уже ничего из-за своего Учихи. Совсем у тебя мозги набекрень, брат. Изуна-тян же тоже придёт, верно? И исподлобья, с тревогой, взглянул на брата. — Верно, — всплеснул рукавами Хаширама, — а у нас нечем угостить! — Я на рынок схожу, — с готовностью метнулся Тобирама к дверям. — Она сладости ест? — Не знаю… — растерянно ответил Хаширама. — А надо бы знать такое о будущей невесте! Тора выпалил это на одном дыхании и зажмурился от ужаса. Вот ведь язык без костей! Открыл глаза. Хаширама стоял, открывши рот. — Тора, ты чего? — А что ты ходишь к ним чаще, чем к себе домой? — Ты… Ты думал, это я из-за Изуны-тян? Удивление Хаширамы уже давно превысило все разумные меры. — Ещё скажи, ты туда из-за Мадары ходишь! — брякнул Тобирама. Хаширама оторопело похлопал ресницами. И покраснел. — Тобирама, глупости говоришь. Мадара такой же основа… — Да-да, он тоже Основатель Конохагакуре. Не надо столько раз это повторять, меня ночью разбуди, я тебе отвечу. — Трудно с тобой, — вздохнул Хаширама. — Значит, ты не думаешь жениться на Изуне-тян? — недоверчиво прищурился Тобирама. — Нет, — развёл широко руками брат. Тобирама вышел за порог и двинулся в сторону базарной площади, а в голове всё крутилась их короткая перепалка. Стало быть, Хаширама не имел никаких планов на Изуну? И Тобираме не придётся отступить скромно в сторону, давая им шанс стать счастливыми? — Ох! Тут Тобирама резко встал посередине дороги. А раз Хаширама не женится на Изуне, то почему бы ему, Тобираме, не жениться на ней?

***

Вечерняя прохлада сада сегодня не радовала Тобираму. Угрюмый, он протащился по ровным ухоженным аллеям, без толку сшибая маковки ночных цветов. Изуна-тян нынче не пришла с братом вместе. Всегда и везде с ним ходила, а теперь, к ним в дом, — не пришла. Мадара извинился за неё. Нездорова. У женщин бывали недомогания совершенно особенные, это Тобирама знал. Не знал только — как тяжело переносила Учиха такие дни. Видимо, тяжело, раз не смогла даже чаю прийти попить. А Тобирама для неё между прочим сладостей купил к чаю. Теперь пропадут — больше никто их не ел. А просить Мадару захватить для сестры гостинец! Нет, Тобирама умер бы, но не попросил. Ещё он купил вишен, маленькую корзинку. Оставил на энгаве в чаянии, что может быть, он уговорит девушку не сидеть за столом попусту, не участвуя в разговоре, а пойти прогуляться по саду. И пусть бы Мадара сверкал глазами грозно. Тобирама бы её увёл под любым предлогом. Теперь он шёл, воровато оглядываясь, сжимал в крепком кулаке плетёную ручку корзины до скрипа. Ну и пусть, что не пришла, а он сам сейчас к Изуне заглянет. Спросит о здоровье. И вишнями угостит.

***

— Изуна-тян, вы дома? — позвал Тобирама, сунув нос в ворота. — Добрый вечер, — донеслось до него удивлённо. — Тобирама-сан, а братца нет дома. — Знаю, он у нас. С Хаширамой чай пьёт. Могу я войти? — Д-да, — как-то даже испуганно отозвалась Изуна. Сильнейшая куноичи Учих? Да что происходит? — Мадара-сан сказал, вы нездоровы. — Он не любит оставлять меня одну… — Почему? Что вам может грозить в Конохе? — насторожился Тобирама. Молчание затягивалось неприлично, а ближе подойти Тобирама отчего-то робел. — Я пришёл узнать о вашем здоровье. И вишен вам принёс… С энгавы донеслась хриплая усмешка. — Очень мило с вашей стороны… — Что такое? — интонации в голосе девушки Тобираму насторожили. — Пойдите же сюда. Тобирама поднялся на энгаву. И почувствовал себя дурак-дураком. Изуна сидела в окружении трёх корзин с вишнями и перебирала плоды, отрывая черенки. — Простите, я не знал. — Ничего, мне всё равно приятно. Вишни мытые? — Конечно! — Тобирама машинально протянул корзиночку. Изуна жадно схватила несколько плодов за черенки и зажала губами, надкусывая. Зрелище было, пожалуй, волнующим. Тобирама ещё никогда не был свидетелем того, как Изуна ест. Насыщалась куноичи жадно и хищно, точно ей давно не давали еды. Во мраке и то было видать, как губы её окрасились вишнёвым соком и было в этом что-то очень порочное, и одновременно святое, почти мистическое. — Благодарю вас, — наконец прозвучал её тихий голос. Тобирама, сидевший около, и тоже включившись в процесс перебирания ягод и срывания черенков, аж вздрогнул. В голосе её было что-то такое… тоскливое, аж за сердце хватало. — Вы что же, Изуна-тян, совсем никуда не ходите? — чтоб разбить неловкость, поинтересовался Тобирама. — В Конохе много праздников… Девушка молчала, снова взявшись за сочные плоды в корзиночке. На этот вопрос она предпочла бы не отвечать. — Над нашей головой пронеслась война, — наконец заговорила Изуна. — Вам ли не знать. Молодость наша погублена. Смешно теперь нам, её осколкам, делать вид, что шрамы наши затянулись. Пусть их, молодые веселятся. Они родились в иное время. У Торы так и чесался язык спросить, почему Изуна замуж не вышла, но боялся получить кунай в горло за такую дерзость. Кашлянул. — Но мы ещё живы… И снова долго слушал тишину, украдкой взглядывая, как по пухленьким губам стекают алые капли. — Это верно, — наконец со вздохом откликнулась Изуна и у Тобирамы так заколотилось сердце! Вот он, момент! Сказать бы ей сейчас… — Изуна!!! Как во двор ворвался, дыша, как запалённый конь, Учиха, никто из них и не успел заметить. Изуна поспешно утёрла рукавом рот, весь в пятнах от съеденных вишен. — Я здесь, братец. Мадара, казалось, выдохнул с облегчением. Тора поднялся. — Я пришёл посидеть с Изуной-тян, и узнать о её здоровье. Чёрные глаза Учихи метали в замешательстве взгляды то на Тору, то на Изуну. — Очень мило с вашей стороны, — наконец выдавил он из себя. — Но я уже здесь, а вас ищет ваш братец. — Я прощаюсь, Изуна-тян, — поклонился в сторону девушки Тобирама. — Прощайте-прощайте, — поспешно выпалил Мадара, не давая сестре и рта раскрыть. Вышел Тобирама со двора Учих в полном молчании.

***

— Брат, где ты был? — встретил его с порога вопросом Хаширама. — Ты же хотел участвовать в обсуждении? — В обсуждении круглосуточной охраны, а не истории происхождения символа клана Учиха, — ворчливо отбрил Тобирама. Хаширама запустил руку в волосы, солнечно и чуть смущённо улыбаясь: — Ах, ну да, мы немного увлеклись. Так где же ты был? — У Изуны-тян. Спросил о здоровье. — О, ты был так огорчён, что Учиха-тян не пришла… Тора опустил голову и побрёл к себе в комнату. Секунду брат вглядывался в его понурую спину, а потом вспыхнул, словно лампочка: — Тора, — окликнул Хаширама, — это то, о чём я думаю? — Оставь меня, — глухо отозвался Тобирама, уже у себя на пороге. — Так может, посватать для тебя Изуну-тян? Давай я Мадаре скажу? — Не думай даже с ним про это заговаривать! — рык Тобирамы пронзил вечернюю тишину. Затем послышался треск задвигаемых сёдзи, а Хаширама так и продолжал стоять, глядя на братнину дверь и улыбаясь.