Утро. День. Вечер. Ночь

— Нет! — Но Мадара… — Нет! Хаширама остановился посреди комнаты, недоумённо взирая на Учиху, которого таким видел впервые. Лицо Мадары словно окаменело, брови сошлись у переносицы и взгляд словно остановился, застыл. — Послушай, я знаю, что у вас с Тобирамой отношения не самые лучшие. Но всё решаемо. Он не каменный и Изуна-тян ему очень и очень приглянулась. Он без сомнения станет куда терпимей к Учихам в целом и к тебе в частности, стоит вам породниться. Дай ему шанс. Мадара молчал. И молчание это очень не нравилось Хашираме. — Назови хоть причину, — устав дожидаться от Учихи хоть слова, попросил Хаширама. — Ничего ведь постыдного в нашем предложении нет. Или ты думаешь, что в моём доме твою сестру станут притеснять? — Я так не думаю, — наконец с трудом выдавил из себя Мадара. — И даже уверен, что ничего дурного с Изуной в твоём доме не случится. И Тобирама как потенциальный родственник меня не пугает. — Тогда в чем же дело, — развёл руками Хаширама. — Подумай, какой прекрасный пример для наших кланов мы тем самым подадим. Ведь предложения о свадьбе между Учихами и Сэнджу — невдолге. Люди не могут жить вместе, не перемешивая кровь. Иначе зачем мы вообще всё это с нашей деревней затеяли? Мадара резко обернулся. Хаширама поразился, каким тёмным огнём пылали сейчас так хорошо знакомые и любимые глаза на бледном лице. — Хорошо, я открою тебе причину, но обещай, Хаши, что дальше тебя и твоего брата это не пойдёт. Чести в том для вас не будет. — Ты можешь быть уверен, — внимательно глядя на него, заверил Хаширама. Мадара поднял руку, словно призывая Сэнджу не перебивать. — Мне достаточно твоего слова, Хаширама. И делаю я это только затем, чтоб ты не обижался на отказ. Сам увидишь, Изуне невозможно будет согласиться… — Говори же! — взволнованно воскликнул Хаширама, приближаясь. Мадара торопливо отвернулся к окну. Прижал руку ко рту и долго вглядывался вдаль, не видя перед собой на самом деле ничего. Впервые в жизни, Мадара не знал, как начать и как вообще озвучить вслух то, что должен был. — Изуна моя младшая сестра и отец убедился в том, что она и я — это всё, на что клан сможет рассчитывать в будущем… Братья мои умерли совсем юными… При этих словах Учиха болезненно сжался. Воспоминания жгли по-прежнему, несмотря, что он многое сделал, чтобы предотвратить братоубийственную вражду. Ради этой мечты ему со многими демонами в своём гордом и мстительном сердце пришлось сразиться в одиночку. Хаширама понимал его боль, разделял её. Он тоже лишился братьев, их унесла война с Учихами. Такому нельзя было позволить повториться. Он приблизился к Учихе со спины и осторожно обнял за плечи, ценя то, что Мадара такое позволял своему, по сути, злейшему врагу. Мадара любил их редкие потаённые нежности, никогда не облекавшиеся в слова, но сейчас тихонько отстранился, и Хаширама понял. Отступил на шаг, не навязываясь, но и не оставляя Учиху одного. — Изуне предписывалось заниматься искусством шиноби, для неё отец обычной женской судьбы не предусматривал. Она должна была, несмотря на свой пол, заменить меня в случае моей гибели. Мы, дети Таджимы, с детства росли с осознанием, что наша судьба — клан и всё, что с ним связано. — Ей нельзя было выйти замуж? — понемногу стал понимать Хаширама, — но ведь этого больше не требуется! — Ты плохо знал Таджиму, если думаешь, что этот человек бросал слова на ветер. Он был жесток и прямолинеен. А Изуна — очень женственна. Отец видел, что на пути шиноби ему дочь не удержать… После этих слов наступила такая тишина, что Хашираме вчуже сделалось жутко. — И… что же он сделал? — осторожно спросил он друга. Мадара молчал, очень долго молчал, собираясь с мыслями, потом обернулся к Хашираме. — Ты помнишь, как я был на грани между жизнью и смертью? Меня тогда приняли два отряда Сэнко… — Ты же убил их всех… — Да, но мне самому не чаяли быть в живых… — Я просился к тебе, меня не пускали! — Знаю, отец лучше дал бы мне умереть, чем прибег бы к помощи Сэнджу. Потому он и сделал то, что сделал… — Если тебе так тяжело, то не говори об этом, Мадара! — Хаширама даже испугался, каким больным и беззащитным стал взгляд друга. Даже жгучее желание узнать тайну не могло перевесить опасений за душевное здоровье Учихи. — Нет, уж, скажу. Это так давно мучает меня, и сказать-пожаловаться никому нельзя… Хаширама подошёл, надавил Мадаре на плечи, заставил опуститься на пол, сам сел рядом. — Не смотри на меня, смотри в окно. Говори, как сердце говорит, не бойся, я тебя никогда ни в чём не обвиню, что бы сейчас ни услышал. Мадара благодарно потёрся щекой о кисть Хаширамы. — Их было пятеро, пленников из оставшихся в живых Сэнко. Отец связал Изуне руки, завязал глаза и… Отдал им! Они издевались над ней двое суток… Насиловали и избивали… Потом их просто прикончили, как собак, и они это знали, что так будет, и чья она сестра, и чья она дочь. Поверь, они себе ни в чём не отказывали… Что им было терять? Хаширама стиснул руками плечи Учихи так, что будь Мадара чуть субтильней, бог шиноби сломал бы ему ключицы. Но едва ли сейчас Учиха способен был ощущать какую-либо боль. Настоящая мука жила в душе, став чуть легче от того, что теперь тяжесть этой ноши он мог разделить с Хаширамой. Друзья сидели так, пока за окнами не замелькали серые тени приближающихся сумерек. Может быть, кто-то стучал к ним, и звал их — они не откликались, ничего не слышали. — Зачем он так поступил? — наконец хрипло произнёс Хаширама. — Разве шиноби не обязан прежде всего беречь своих женщин? Неслыханно! Чудовищно! — В Изуне надо было пробудить ненависть. Убить в ней все ростки будущей женщины. Ей предназначалось быть жестоким и несгибаемым воином, а для того ей следовало научиться ненависти, прежде всего — к мужчинам. Любым мужчинам. К мужчине вообще, в принципе. Никакое естественное чувство не должно было помешать ей вести клан к победе. А я был так плох, что отец решил проблему замены меня сестрой радикально. — Всё равно, не понимаю… — протянул Хаширама. — Она ведь могла не выжить после такого… — Могла не выжить, — согласился Мадара, нервный приступ его уже прошёл, оставив по себе лишь отупелое равнодушие, — но выжила, и перестала быть женщиной… Прости, что говорю такие вещи, но отец чего хотел — добился. Изуна не женщина больше, началось воспаление... Ни родить, ни полюбить она не способна… Хаширама уткнулся в затылок Учихи лбом и Мадара почувствовал, как его густым волосам сделалось сзади горячо. Так потрясла Хашираму эта дикая и бесчеловечная история. Сам Учиха уже давно не плакал, кончились слёзы, осталась лишь горечь. — Расскажи это Тобираме сам. Я не смогу говорить с кем-то кроме тебя на такую тему. Пусть оставит Изуну в покое, поймёт, что если будет настаивать, сделает хуже и себе, и ей. — Я поговорю, — дрожащим голосом отозвался Хаширама. — Но знаешь, насколько я знаю Тобираму, он не отступится. — Отступится, — убеждённо проговорил Мадара. — Зачем ему калека? Любая девушка в Конохе будет рада его вниманию. Вместо ответа Хаширама только вздохнул, поднимаясь с татами. Всё это ещё надо было осмыслить и уложить в голове. И вдруг Хашираму пронзило! — Ах! Мадара! — Что такое? — хмуро откликнулся Учиха. — Таджима-сан так внезапно скончался! До сих пор не знают, что за зверь мог с такой лёгкостью расправиться с сильнейшим шиноби. И с такой жестокостью… убить… Последние слова Хаширама произносил, уже внутренне зная ответ и леденея от осознания, насколько глубокой была рана, поразившая сердце Мадары. Учиха вздёрнул нос, глаза его жёстко блеснули. — Это сделал я! Ты станешь судить меня? Вместо ответа Хаширама бросился к нему, и не смущаясь уже ничем, притиснул к себе, захлёбываясь слезами. — Мадара… — Не смей меня жалеть! — сцепив зубы, трясся Учиха в объятиях Сэнджу. — Это не жалость, Мадара, не жалость… — Пусти! — Нет… И что тут стряслось с Учихой, он и сам бы ни за что не признался, но в ту же секунду обмяк в крепких руках друга, уткнулся Хашираме в плечо и жарко разрыдался, выплёскивая всю ярость и отчаяние бессилия, чего так долго не мог сделать, нося всё в себе. Хаширама обнимал его, успокаивающе шептал какие-то глупости, что шепчут матери детишкам, расшибшим ногу. Но именно эти слова сейчас ложились на исстрадавшуюся душу Мадары, как целебное снадобье… Учиха наконец решился, приподнял всё в красных пятнах лицо и Хаширама, не сомневаясь, прижался ртом к его мокрым солёным губам. Мадара замер, как птица, оглушённая громом, переживая невероятную сладость этого мгновения, что снилось ему уже очень давно в тайных и стыдных снах… Потом шевельнул губами, подчиняясь неутолимому желанию принадлежать… Это было стыдно, и одновременно с тем — так правильно, целоваться с Хаширамой. Потому что Сэнджу был единственным на свете, кто заставлял сердце Мадары биться быстрей, и против этого ничего нельзя было поделать. — Прости, — прошептал Хаширама, наконец отпрянув от Учихи. — Я забылся. — Я тоже виноват, — признал Мадара, облизывая губы, хранившие вкус поцелуя. Они разошлись по разным углам комнаты, заметив только сейчас, что уже был глубокий вечер. — Я пойду к себе, — прошептал Хаширама, умоляя внутри только чтоб Мадара никуда его этой ночью не отпускал. — Хорошо, — пробормотал Мадара. — Мне нужно побыть одному сейчас. — Завтра увидимся? — с вновь вспыхнувшей надеждой спросил Хаширама. Мадара обернулся, красивый, тёмный, резкий. Усмехнулся строптиво. Встряхнул тёмной гривой волос. — Несомненно, Хаширама. Иди же.

***

— Тебя не было долго, брат… — Тобирама тревожно вглядывался в смятённое лицо брата, появившегося на их пороге после почти целого дня безвестного отсутствия. — Ты снова был у Учих? На лице Тобирамы отразились обуревавшие его сложные и смешанные чувства. С одной стороны, Тобирама привычно сердился на брата, вновь предпочёвшего дом врагов родному очагу. С другой стороны… — Ты говорил с Мадарой по моей просьбе? — наконец насторожённо спросил Тобирама, провожая взглядом братца, бессильно опускающегося на татами. — Только о том и говорили, — заверил брата Хаширама. — И что же? — в голосе Тобирамы прозвучало отчётливое напряжение. У Хаширамы было такое лицо, что ясно — положительного ответа аники его от Учихи не добился. — Тобирама, сядь вот здесь, подле меня. Нам нужно серьёзно поговорить… — указал Хаширама на место возле. И чувствуя, что разговор этот не будет лёгким, Тобирама рухнул на соломенные циновки как подкошенный.