Утро. День. Вечер. Ночь

Капли лёгкого ночного дождя с шуршанием стекали по тонким стенам дома, в распахнутые сёдзи веяло водяным паром — нагретая за день земля остывала. Тобирама бездумно водил пальцем по водяной плёнке, разглядывая древесные узоры досок, выстилавших энгаву. Он лежал, как раненое животное, на сыром, весь измокший, продрогший. Но что это было по сравнению с тем, что творилось сейчас в его душе? Изуна-тян вряд ли ответит тебе согласием, Тора… Взгляд у Хаширамы был сочувственный и самое ужасное — Тобираме хотелось брата задушить за эту его слепую безрассудную доброту и сочувствие. Даже поджатые губы Учихи и его откровенная грубость были бы лучше сейчас. После того, что он улышал… Насиловали… Били… Издевались… И всё это в родном доме, на собственном дворе! По воле родного отца! За что?! Тобирама родился, когда шла война, рос на войне, мужчиной стал на войне, но о таком и помышлять не помышлял никогда, чтоб бить и насиловать женщин, да кем бы они ни были, пусть даже это были женщины вражеских кланов… Насилие этого толка было Торе отвратительно. Не сказать, чтоб девушки его обожали и мечтали проводить с ним время. Купить расположение той или иной недотроги — это одно, но хватать за руки, зажимать рот, брать силой!.. Тобираме аж тошно делалось… Иногда женщины разорёных войной селений сами хватали за рукав, предлагая себя победителям. Их можно было понять — у них на руках оставались дети. Но и им за их благосклонность Тобирама платил, не пользуясь силой и их безвыходным положением, даже если женской любви и не хотелось особенно — пить-есть всякому хотелось, он это понимал. Но тут! Тобирама мычал и вздрагивал, когда слова Хаширамы всплывали в его сознании, как бредовые фантазии и Тобираме очень хотелось бы, чтоб это и правда было бредом, вымыслом… Таджима-сан отдал приказ… Изуну отдали пленникам беспомощной, для насилия. Мадара был при смерти и не мог за неё вступиться… Тобирама никак не реагировал на слова брата. Как сидел, так и застыл, опустив глаза долу, слушая. — Тобирама? Посмотри на меня… — обеспокоенно позвал его Хаширама, в конце концов почуяв неладное. — Ты меня слышишь? Тобирама механически кивнул, опустив голову ещё ниже и упорно не поднимая глаз. — Ладно, я думаю, тебе нужно остаться одному, да? — наконец догадался Хаширама. Тобирама промолчал. Хаширама встал и ещё посмотрев на склонённую голову брата, тихонечко вышел. Сколько он сидел, следя за переплетением беспокойных теней на полу, Тобирама не считал. Наконец его внимание привлёк какой-то странный звук. Тобирама бессмысленно поднял голову и рассеянно прислушался. Через целую вечность догадался. Это шумела вода, по крышам, по стенам. Дождь… Ночной дождь… Внезапно Тобираме стало невыносимо. Невыносимо в четырёх стенах, где всё напоминало о глупых мечтах и надеждах. Он медленно, словно оглушённый, поднялся. Здоровое и сильное тело альбиноса никогда не знало хворости и болезни. И сейчас он не понимал, что такое с ним вдруг сделалось. Куда подевалась сила из крепких мышц рук и ног? Выбрался на энгаву и лёг, вздрагивая под холодными секущими струями. Потом перестал. Это всё было уже неважно. Не женщина… Изуродовали. Перенесла воспаление. Потеряла способность к зачатию. Боится и ненавидит всех мужчин. Доверяет только одному брату, что казнил их отца за совершённое… Многое становилось понятным, что до сих пор настораживало Тобираму в поведении Изуны. И её угрюмость, нелюдимость, отстранённость, неожиданные смены настроения от приветливости к глухому сопротивлению при малейшей попытке Торы приблизиться или поухаживать… Неужели для Изуны не было пути назад? Неужто ничем больше нельзя было вернуть её к жизни? Попытаться вернуть доверие в сердце к нему, к единственному, кто зная всю правду о ней, готов был попытаться… Дождь унялся к утру, а Тора так и не поднялся, и глаз не сомкнул. Хаширама даже испугался, найдя его по утру в мокрой одежде на подсохшей энгаве. — Тора! Что с тобой? Тебе плохо? Плохо? Что такое было плохо? Всё, что могло случиться плохого, уже случилось, и случилось давно… Хаширама опустился на колени около брата, положил большую тёплую руку целителя Тобираме на плечо. — Тобирама, это тяжело, я понимаю. Вижу, Изуна-тян глубоко тронула твоё сердце, но пойми… Тобирама не ответил, даже плечом не шевельнул. Хаширама долго ещё сидел около, потом со вздохом поднялся и пошёл в Резиденцию. Дела молодого селения не ждали.

***

Учиха явился в Резиденцию довольно поздно, бледный. Видно, непрошенные воспоминания, разбуженные вчерашним разговором, и этого сильного человека растревожили. Он очень любил сестру. И то, что с ней случилось, сломало что-то и в нём самом. Что было говорить, если даже сватовство Тобирамы к Изуне не вызвало у него отторжения. Мадаре так хотелось счастья для сестры, что он был готов дать шанс даже заклятому врагу попытаться сделать Изуну счастливой. Невольно Хаширама вспомнил то интимное тёплое, что вчера произошло между ними. Тёплые солоноватые губы Мадары, его горячее влажное взволнованное дыхание и неожиданная уязвимость, открытость, распахнутость Учихи. Мадара тоже глубоко чувствовал и переживал, испытывал боль и внутреннюю борьбу. Но всегда демонстрировал миру только несгибаемую мощь и спокойствие. И вот вчера он не стал прятать от Хаширамы ни горьких слёз, ни потаённого желания быть ближе. — Здравствуй… — хмуро исподлобья взглянул Мадара. Хаширама поднял голову, вглядываясь. Он так ждал его ради этого мига — посмотреть Мадаре в глаза при свете дня, увидеть, что и Мадара помнит… На тонких губах Учихи играла привычная презрительная усмешка, но Хашираму уж было не обмануть. Он увидел то, что хотел. То, что не сумел бы заметить тот, кто не знал куда смотреть. Брови Мадары чуть поднялись неуверенно, как у ребёнка, который пытался угадать, знает уже мать о его шалости или нет. Мадара вчера проявил чувства, и сам теперь не знал, не презирают ли его за открытость, которую в мире шиноби многие принимали за слабость. Хаширама вместо ответа тепло и интимно улыбнулся так, что Мадара застыл там же, на пороге, как вошёл. Глаза их встретились. И эти тревожные и сладкие переглядки кончились проигрышем Мадары. Удивительно! Глава клана Учиха отвёл взгляд и покраснел. Хаширама аж губу прикусил от восторга. Мадаре так шёл этот смущённый румянец! Делал из демона войны простого, близкого и волшебно красивого юношу, прекрасного самой юной и чистой красотой. Хаширама так редко за всей этой чередой дел и забот теперь мог вдосталь полюбоваться этой хрупкой магией — красотой Учихи. — Здравствуй, Мадара… — тихо откликнулся Хаширама. — Как ты провёл ночь? — Не сомкнув глаз, — огрызнулся Мадара, но без должного жара. — И давай забудем об этом. — О чём же? — обеспокоенно отбросил с плеча волосы за спину глава селения. Его карие глаза ласково и встревоженно осмотрели Мадару с головы до ног. Мадара фыркнул и мотнул головой, стремясь освободиться от очарования этого жеста и этого взгляда, от нежной власти Хаширамы над своим сердцем. — Обо всём, что было вчера! — жёстко обрубил он. Сделал круг по кабинету, а потом нехотя присел за стол напротив Хаширамы. — Что там по этому новому клану, как их, Узумаки… Хаширама прикусил губу. — Вот, сам прочти… Мадара уставился в официальный гербовый свиток, забегал глазами по ровным убористым строчкам. И чем дальше читал, тем больше хмурился. Хаширама следил за выражением лица Учихи с непонятной жадностью. Как отнесётся к предложению Узумаки Мадара? Неужто согласится, не поведя и бровью? Мадара прочёл, но положил свиток на стол не сразу. Долго сидел, глядя перед собой и не видя ничего. Потом резко вскинул взгляд на Хашираму. — И что же? — резко бросил он. — Ты согласишься? — Не знаю, — уклончиво ответил Хаширама. — Хотел бы сначала услышать твоё мнение. — Что ж, — Мадара словно надел привычную маску закрытости. — Я считаю, это имеет смысл. Узумаки — клан с сильными техниками, они живучие, плодовитые, воинственные… Такая жена составит прекрасную партию. Тебе. На этих словах Мадара чуть задохнулся невольно. И вновь посмотрел на Хашираму, не сводившего с Мадары взгляда. И умолк. — Мадара! — позвал его Сэнджу. — Мадара, ты говоришь то, что сказал бы Тобирама. Я хочу услышать тебя. Учиха порывисто встал, заходил по кабинету. Остановился напротив. — Рано или поздно это случится, да? Глупо притворяться, Хаширама. Тебе следует жениться. Рано или поздно все делают это. Так? Так почему не на Мито? — А ты? — упорно не сводил с Учихи глаз Хаширама. — Ты женишься когда-нибудь? — Нет! Я не оставлю Изуну одну. Это убьёт её. — Значит, и я не женюсь, Мадара. Не оставлю тебя одного. Это убьёт тебя. Хаширама поднялся и медленно обошёл стол, приближаясь к Учихе. Мадара раздул тонкие ноздри, как норовистый конь, зачуявший вблизи человека с упряжью. — Что говоришь?! — в голосе Мадары вместо раздражения звучал откровенный испуг. — С чего бы тебе оставить мысли о женитьбе из-за меня? Хаширама приблизился вплотную, чуть возвышаясь над Учихой. — Вчера нам обоим открылось нечто важное, Мадара, — проговорил он. — И мы не вправе игнорировать то, что между нами теперь есть. Потому что это прекрасно. — Я просил тебя забыть об этом навсегда… — Мадара мучительно прикрыл глаза, отворачивая лицо от Хаширамы. Хаширама не позволил ему этого, взял за подбородок. Приблизился осторожно, прошептал Учихе в самые губы: — Почему, Мадара? То, что мы делали вчера, шло из самых глубин наших сердец, твоего и моего, Мадара. Потому ни мне, ни тебе об этом уже не забыть… В глазах Учихи Хаширама сейчас готов был утонуть, так они были глубоки. Грудь его жадно вздымалась, Мадара облизывал пересохшие губы… — Решайся, Мадара, — шептал Хаширама. — Решайся, и будем вместе. Навсегда. Учиха склонил голову, словно разрешая поцелуй, Хаширама приник к нему осторожно, обнял за плечи, коснулся самыми кончиками губ рта Учихи, давая Мадаре самому принять решение — углубить поцелуй, или разорвать его… И вдруг Мадара отпрянул. С видимым усилием. С неохотой. С горечью. — Дара, что ты? — с испугом воскликнул Хаширама, жестоко вырванный из сладкой грёзы. — Прости, — глухо прошептал Мадара. — Не могу. Это предательство по отношению к Изуне. Она не может любить мужчину, а я, получается, могу? Хаширама удивлённо раскрыл рот. Воистину, образ мышления Учихи и богам постичь было трудно. Это была какая-то иная альтернативная реальность. — Мадара, ты готов сделать нас обоих несчастными? Думаешь, Изуне хотелось бы именно этого? Мадара растерянно остановился посреди кабинета. Занавесился своими густыми волосами. — Кроме того, Тобирама не сказал мне ничего определённого. Может, он ещё и не откажется от своих намерений, — продолжал увещевать Хаширама, видя сомнения Мадары. — В любом случае, — вскинул голову Мадара и сверкнул своими колдовскими глазищами, — в любом случае, то, что ты предлагаешь нам — это безумие! Хаширама, неужто сам не видишь? Двое мужчин в браке? — Всё, что я тебе предлагал, ты называл безумием. Нашу дружбу, прекращение войны, нашу деревню. Но посмотри! Вот она, Коноха, наша с тобой деревня! Учихи и Сэнджу теперь живут мирно. И мы по-прежнему вместе. Зачем нам что-то менять? Да, было время, мы дружили, но наши чувства изменились! Мы любим, так зачем нам расставаться? Мадара вздрогнул, посмотрел на Хашираму болезненно. — Я не готов дать тебе ответ прямо сейчас, — мотнул непокорной головой Учиха. И Хаширама просиял широченной улыбкой, покачивая на ладони свиток от клана Узумаки. — Но мы уже точно можем дать ответ клану Узумаки, да? Как ни крепился Мадара, противостоять улыбке Хаширамы он не мог. Оскалил белые мелкие клычки, в глазах мелькнули ответные сумасшедшие искорки: — Напиши им, чтоб шли к самому Девятихвостому. И свою Мито ему посватали! Они всегда смеялись и улыбались вместе. Кто бы из них ни начинал — другой непременно подхватывал. Вот и сейчас в кабинете Первого Хокагэ поднялся смех. Чуть нервный, но зато взаимный. — Братец, я к тебе… — вдруг прозвучало от порога безжизненное. — Тора! Проходи! — преувеличенно охотно отозвался Хаширама. На Тобираме не было лица, но Мадара не сделал никакого ядовитого замечания на этот счёт. Они с Тобирамой кивнули друг другу молча. — Что ты, Тобирама? — удивлённо спросил Хаширама. Тора искоса посмотрел на Мадару и помялся. Учиха понял его правильно. — Пойду посты проверю, — словно только сейчас вспомнил он и вышел. Тобирама, очень прямой и неестественно бледный, подошёл к Хашираме, и глядя ему в переносицу, словно умоляя брата молчать и не возражать, и не отговаривать, произнёс чётко и внятно, словно репетировал про себя эти слова с самого утра: — Хокагэ! Я повторно прошу позволения жениться на девице Изуне-тян. И передать моё предложение главе клана Учиха. Хаширама прикрыл глаза. Упрямство Тобирамы давно вошло в пословицы. — Хорошо, Тобирама-сан. Я поговорю с Мадарой. И озвучу вам его окончательный ответ. На лице Тобирамы на миг мелькнуло мучительное чувство, исказив строгие черты. — Что-то ещё, Тобирама-сан? — Да… Хаширама-сан, пусть окончательный ответ даст сама Изуна-тян… Если это возможно… Хаширама улыбнулся. — Я сделаю всё, что от меня зависит, Тобирама.

***

— Мадара! — Хаширама всегда входил к Учихам свободно, как к себе. — Ты здесь? — Хаширама-сан? — отозвалась из глубины дома Изуна. — Братец ещё не возвращался… — Изуна-тян, моё почтение, — поклонился Хаширама Изуне издалека, примечая, как напряжённо остановилась девушка, инстинктивно держа дистанцию, хотя уж от Хаширамы она никогда не видела и намёка на угрозу. Они даже на поле боя ни разу клинки не скрещивали. Хаширама как-то всегда уворачивался от её катаны, предпочитая максимум заиметь пару царапин, чем поднять руку на сестру Мадары. — После миссии отдыхаете? — Да, — принуждённо улыбнулась Изуна своей стёртой улыбкой. — У меня ещё два дня. — Вы очень сильная куноичи, Изуна-тян, — улыбнулся ей в ответ Хаширама. — Когда вы выйдете замуж, вам невозможно будет подыскать замену в армии. Изуна заметно напряглась. — Но, может быть, я и вовсе никогда не выйду замуж… — напряжённо ответила девушка, обхватывая себя за плечи. — Никто из нас не знает своей судьбы, — сбавил обороты Хаширама. — Зайду позже. Надеюсь, застану Мадару. — Я передам, что вы заходили, — торопливо проговорила Изуна. Хаширама взмахнул рукой в жесте благодарности и вышел за порог, осматриваясь. Но Мадары и впрямь нигде не было видно. А у Хаширамы было к нему одно очень важное дело. И целая куча ещё более важных.

***

Мадара явился к нему сам. Глубокой ночью. Постучался в окно. Хаширама прямо с подоконника стащил его, иззябшего, притиснул к себе. Что бы там Учиха ни собирался ему сообщить, слова им не понадобились. Мадара, сам не очень хорошо понимая как, оказался вдруг лежащим навзничь на нагретом футоне Хаширамы и целовал его сам — бешено, неукротимо, задыхаясь в своей ненасытности, кусая мягкие губы в жадном и жарком порыве. Хаширама прижимал его к себе, пока первый порыв не миновал. Саднили искусанные Учихой губы, но душа Хаширамы пела от захлёстывающего душу тёмной волной восторга. Они целовались теперь нежно и пронзительно, гладили и трогали друг друга с нарастающим восторгом, безнаказанные, опьянённые первыми объятиями. Хаширама приподнял подол балахона Учихи, ответив на его встревоженный взгляд мягким поцелуем. — Не бойся… — Я не боюсь, — стуча зубами, проговорил Учиха. И застонал, потому что Хаширама притронулся к нему там, где было горячо, обхватив его член ладонью. И принялся оглаживать. Мадара откинул голову, подставляя Хашираме под ласки шею и Хаширама знал — этим Мадара отдавался весь во власть Сэнджу. Мадара стонал так пронзительно, что Хаширама целовал его не отрываясь. Не годилось им потревожить Тобираму, в любовной тоске и печали наверняка не сомкнувшего ещё глаз. — А-ах! — неожиданно Мадара, вообще-то стыдливый до ужаса, схватил своей рукой ласкавшую его руку Хаширамы и стиснул его пальцы на своём члене плотнее, задыхаясь от невероятно сладких ощущений, а потом застыл на миг, глядя в глаза Хашираме обессмыслившимся взглядом. И тут же выгнулся мучительно и сладко, не в силах даже закричать. На пальцы Хаширамы потекло горячее, а Мадара судорожно притиснул Сэнджу к себе с такой силой, что Хаширама чуть не задохнулся от восторга. — Тише, тише, мой Мадара… — шептал он Учихе, пока Мадара пытался отдышаться от сладкой боли. — Это был твой ответ? Мадара мучительно открыл пересохший рот, зажмурился. Потом выдохнул блаженно, вытянулся во весь рост на футоне, расслабленный и лёгкий. Открыл глаза, уставился на Хашираму. — Да, — коротко выдохнул он, встречая поцелуй обалдевшего от счастья Хаширамы. Ласкались полночи лениво и долго. Упоённый собственным счастьем, Хаширама всё ловил момент заговорить с Мадарой о просьбе Тобирамы. Но Мадара так счастливо щурил тёмные, напоённые любовью глаза, что напоминать ему о его несчастной сестре Хаши было просто совестно. Как ни странно, Мадара заговорил об этом сам, когда первый страстный угар прошёл. — Так скажи же мне, ты говорил со своим братцем? — вдруг неожиданно спросил он. — По его лицу сегодня в Резиденции понимаю, что говорил. — Говорил, — не стал отпираться Хаширама. — И он не изменил своего решения и по-прежнему настаивает на предложении Изуне-тян. Мадара хмыкнул и молчал долго, а руки Хаширамы снова отправились в путешествие по его телу, не в силах насытиться ощущениями. — Твоему брату следует отдать должное, я не думал, что он будет так упорен. Эти слова из уст Учихи о Тобираме были поистине какой-то новой реальностью, к которой Хаширама пока не был готов. — Но всё-таки мой ответ — нет, — закончил Мадара. — Сожалею, но Изуна столько уже вынесла боли, боюсь добавлять ещё. Я ведь не знаю, где, за какой чертой лежит предел её страданиям. Хаширама помолчал. Потом осторожно заговорил. — Изуна очень сильная, Мадара. Она не сойдёт с ума от предложения Тобирамы. А вот от одиночества и тоски — вполне может повредиться умом… — Не хочу рисковать, — упрямо повторил Учиха. — И всё-таки, Мадара, — тут Учиха почувствовал, что в его пряди вплелись и начали ласково их перебирать чуткие пальцы возлюбленного, — я настаиваю, чтоб ты передал Изуне-тян предложение брата. Пусть сама ответит, согласна или нет. Я чувствую, ей крайне важно это решить самой… Мадара раздумывал долго, нежась от вкрадчивых движений Сэнджу. Наконец вздохнул счастливо и удовлетворённо: — Может быть, ты и прав, — проговорил он, жмуря глаза от нежной ласки. — Хорошо, скажу.