Утро. День. Вечер. Ночь

— Да что же там наконец? — Хаширама третий день доставал Тобираму каждую минуту и наконец так достал, что альбинос, и сам-то на нервах, не выдержал. — Да не знаю я, Хаши! Что ты ко мне пристал, Учиху своего иди вон пытай! — Разве ты не можешь пойти и спросить сам? Изуна-тян вроде как твоя невеста… — Мне совестно. Раз не говорит ничего — значит, нет… Что я буду как дурак ходить спрашивать? Выпалив это, Тобирама заметно погрустнел. Хаширама сочувственно положил ему руку на плечо. — Ну не вешай носа, Тора, накидку же она тебе не вернула, значит, не отказала уж окончательно-то. И это была правда. Белоснежную меховую накидку, что осталась у Изуны на плечах с того памятного вечернего свидания, девушка возвращать по принадлежности не спешила. Целыми днями лежала на своём тоненьком футоне, гладила блестящий мех и Мадару, что как зверь метался под фусума, ведущими в комнату сестры, игнорировала как факт. Чего раньше себе не позволяла ни в каком виде. Трудно было сказать, что стало причиной такой апатии всегда собранной и целеустремлённой девушки, каковой была Изуна. Мех ласкал её пальчики, а она снова и снова представляла себе вместо него серебристые волосы Тобирамы. Интересно, были ли они столь же мягки и ложились ли так же ласково под пальцами? Бездумно, словно животное, вдыхала запах, идущий от накидки, — мускусный с нотками хвои — настоящий запах тела Тобирамы. Она запомнила его инстинктивно, когда была в его объятиях, таких нежных и сильных. Каждая секунда которых была исполнена значимого глубинного смысла. Изуна привычно искала в себе страх, цепляясь за него, как за последний якорь перед шагом в неизвестность. Странно. Она долгие годы загоняла его внутрь, блокировала, изничтожала в себе и вот, впервые не почувствовав его привычные хищные когти на своём трепещущем сердце, она… испугалась. Она исподволь привыкла к той пелене, что всегда незаметно отгораживала её от течения жизни, не позволяя ей влиться в свой поток, ощутить простые человеческие чувства и вкушать человеческие радости. И вот внезапно преграды не стало. И Изуна ужаснулась. Ужаснулась тому, что теперь у неё не осталось ни единой причины отказать Тобираме! Всё! Незаметно к самым её ногам подползла теневая черта, за которой ей открывалась иная реальность, в корне отличная от той, привычной, пронизанной болью и тьмой, но такой знакомой… Ей больше не за что больше было уцепиться, чтобы удержать мир вокруг себя на прежних позициях. Предстояло изменить всю свою жизнь, позволить засиять на своём горизонте иному солнцу… Она теперь знала, что даст ей Тобирама… Своё верное и чистое сердце, свои крепкие, ласковые руки, в объятиях которых всё её существо дрожало и таяло от желания ещё большей близости. Тобирама даст ей свою нерастраченную нежность. Он не причинит боли, не станет этого делать, Изуна знала это твёрдо. И тем не менее никак не могла решиться позвать Мадару и попросить его передать Хашираме-доно своё согласие… Потому что теперь она… засомневалась. А что она, Изуна, могла дать Тобираме? Какие выгоды от брака с ней мог получить Сэнджу? Она даже самого простого женского дела не могла исполнить. Не могла родить. На что она, искалеченная, годилась? И сильно сомневалась, что способна подарить радость мужчине на ложе любви. Ведь она целоваться — и то боялась. Тобирама… Изуна бесслёзно плакала, утыкаясь лбом в накидку, судорожно вдыхая полюбившийся запах. Он возьмёт на себя обязательства по отношению к ней, и никогда ни в чём не упрекнёт. Не тот он был человек, чтоб отступить от данного однажды слова. Но будет ли он в душе рад, что соединил свою жизнь с женщиной из враждебного клана, да ещё и такой… бесполезной? Брат любит сестру богатую, а муж жену — здоровую. Изуна уж и сама не помнила, откуда у неё в голове засела эта установка, но въелось это прочно. Не испортит ли она Тобираме жизнь своим согласием? Снова и снова осторожно, смакуя по капле, вспоминала она их единственный поцелуй, вдумчиво анализируя, пытаясь понять, было ли приятно Тобираме так же, как ей? Но чувства были настолько дикими и упоительными, что Изуна никак не могла вычленить в их потоке какое-то одно. Вроде бы Тобираме тоже нравилось прикасаться к ней. Он тяжело и взволнованно дышал, у него были такие горячие губы! Он даже тянулся к ней ещё, ласкал губами шею и чуть ниже… Почему, какие демоны не дали ей просто расслабиться в его объятиях и позволить ему собой насладиться? Он мужчина, большой, сильный, здоровый, конечно, его потребности весьма велики, одного поцелуя было ему мало. А она… Поманила и не дала… Ей в тот раз снова сделалось страшно, снова, опять и опять… Сколько же она будет позволять этим корёжащим воспоминаниям портить ей, и как оказалось, не только ей, жизнь, мешать наслаждаться? А что если она так и не сумеет преодолеть в себе этот барьер, а обязательства по отношению к этому человеку уже примет перед небесами и перед людьми? Изуна мучительно потёрла виски руками, бездумно уставилась в стену, позволив наконец влиться в своё сознание окружающему. За закрытыми фусума кто-то скрёбся. — Изуна, — тихонько звал брат. — Может, поешь? — Мадара, — позвала Изуна, не давая себе времени испугаться и передумать, — позови к нам Хашираму-доно и Тобираму-сана… — Сейчас? Ночь на дворе… — Прошу тебя… — Хорошо. Будь готова… Шаги Мадары удалились, Изуна торопливо поднялась, отряхивая одежду, поправляя волосы дрожащими руками. Встряхнула накидку Тобирамы. И вдруг отчаянно и громко заплакала, прижимая к глазам пушистый белоснежный мех. Она сама ужасалась собственным ненормальным мыслям, но просто не могла ничего решить по-другому. Не могла. Пусть брат разгневается на неё. Пусть Хаширама-доно станет презирать. Пусть Тобирама до конца своих дней станет дурно думать о ней. Она была настоящим шиноби, и раз уж решила, то отступить не могла.

***

— Ты хочешь… что? Голос брата был холодней стали катаны. Изуна вздрогнула. Так с ней раньше говорил только отец. О, как давно это было! С той поры много утекло воды и Изуна твёрдо обещала себе никогда больше не испугаться этого голоса снова. Помолчав, она снова повторила, негромко, но ясно и твёрдо: — Я хочу ещё одну встречу с Тобирамой-саном наедине. Ночью. Она упорно не поднимала глаз, зато её хрупкую фигуру с непокорно несклонённой головой пожирали сейчас аж три пары глаз. Яростно и жёстко засверкавшие чёрные глаза брата, удивлённые и широко распахнутые медово-карие — Хаширамы Сэнджу. И раскосые, болезненно-красные — её жениха, Тобирамы Сэнджу. — Но… — мягко попытался смягчить тяжесть сказанного Изуной Хаширама, — вы же понимаете, Изуна-тян… Такая встреча предполагает… Предполагает некие… особые условия свидания. После такой встречи вашей чести неотвратимо будет нанесён значительный ущерб… — Я это понимаю, Хаширама-доно, — глухо промолвила Изуна, — но смею надеяться, Тобирама-сан простит мне добрачные вольности с собою самим… — Это неслыханно, Изуна! — прогремел Мадара, вскакивая на ноги в сильнейшем волнении. — Я и так слишком пошёл тебе навстречу с этими свиданиями наедине! Их было достаточно, но ты по-прежнему не склонилась ни к какому решению! Теперь тебе нужна ночь? Так может, мы просто подождём, пока ты родишь от Сэнджу третьего ребёнка, чтоб уж окончательно определиться со своими чувствами? И прикусил язык. Изуна склонила голову, Тобирама сжал кулаки. Мадара уже клял сам себя за то, что сам же нарушил свой многолетний запрет на любые намёки на истинное положение дел с женским здоровьем Изуны. — Будем откровенны, — наконец сквозь зубы произнесла Изуна, — такого не случится, братец. Я и незамужняя не опозорю тебя животом… — Оставим это, — попросил Хаширама, который чуял, что дело может зайти между сестрой и братом слишком далеко. — Почему вы хотите именно так, Изуна-тян? — Все встречи с Тобирамой-саном, которые были назначены, были полезны для меня, не отрицаю… — Изуна упорно избегала взгляда младшего Сэнджу, — но этой, последней, я прошу потому что кое-чего пока так и не поняла… Хаширама ощутимо покраснел и надувшись выпалил: — Смею заверить, Изуна-тян, мой брат как мужчина вполне состоятелен, вам вовсе не нужно идти на такие жертвы, чтобы убедиться в этом. Не пинайся, Тобирама! Прекрати! И все в комнате вздрогнули от хриплого смеха Учихи: — О нет, Хаширама-доно. Вы меня неверно поняли, я и в мыслях не держала сомневаться в мужественности Сэнджу-сана. Я сомневаюсь только в себе самой… Мадара издал звук, точно иглой проткнули пузырь. — Изуна, опомнись! Где твоё достоинство шиноби? Ты в открытую просишь мужчину? Изуна гневно сверкнула глазами: — Довольно я была шиноби, брат! Мне пора пришла вспомнить, что я ещё и женщина! И открыто заявить об этом! Или не помнишь, кому я обязана тем, что многие годы забывала об этом? Мадара растерянно умолк. Выпад Изуны был в точку. Он сейчас вёл себя не лучше их отца, которого сам же казнил за то, что тот пытался вылепить из Изуны, насилуя и корёжа её природу. — Для меня станет большой честью встретиться с вами ещё раз, Изуна… Голос Тобирамы прозвучал так неожиданно и спасительно, что Изуна всхлипнула. До сих пор она и в глаза альбиносу смотреть боялась, страшась увидеть в них презрение, какого удостаивались от мужчин все девушки, утратившие, открыто поправшие свою честь и достоинство. — Но… — растерянно начал Мадара. — Мадара, на два слова, — пропел Хаширама, устремляясь к Учихе. — Прошу нас извинить, Изуна-тян. Мы на минутку… И они вновь остались одни. Тобирама щурился на Изуну. Приглашение, посланное Учихой, застало Тобираму на бессонном футоне. Он и надеяться уже перестал, считая, что молчание Изуны — это мягкая форма отказа, чтоб не ранить гордости Сэнджу открытым «Нет». Теперь он после огромного смущения, вызванного неожиданным требованием Изуны, пребывал в лёгкой эйфории. Изуна не отвергала его! Правда, не отвергала. Ей только хотелось убедиться в том, что Тобирама не собирался зверствовать на супружеском ложе над молодой женой. И её можно было понять. Помимо перенесённого однажды насилия она ведь выходила замуж за врага! Как тут было не перестраховаться? — Ваша накидка, Тобирама-сан, — молвила Изуна, и протянула белый мех на руках. — Спасибо. — Вам больше не холодно, Изуна? — спросил Тобирама, принимая вещь. Изуна сдержанно улыбнулась и весь мир для Тобирамы вспыхнул и заиграл радужными отсветами. — Надеюсь, в будущем рядом со мной будет человек, что не даст мне замёрзнуть никогда больше. — Я на вашем месте был бы в этом уверен, — улыбнулся в ответ Тобирама. А потом, уже без всяких слов, укутал Изуну в накидку, притянув к себе поближе, и нежно осторожно поцеловал.

***

— Уму непостижимо! — продолжал возмущаться Мадара. — Не верю, что эту дикость она сама выдумала! И это моя сестра! — Твоя сестра, — вразумительно увещевал Хаширама, ловя мечущегося по всей комнате Учиху, — захотела мужчину… Разве не этого мы добивались, устраивая им с Торой свидания? — Но заявить такое! — стонал Мадара. — А было б лучше, если б Изуна встретилась с ним тайно? И скрыла это от нас? — Такие вещи не терпят публичности! — Разве не ты первый требуешь от меня открыто жить вместе? — удивился безмерно Хаширама. — А ведь мы с тобой даже пожениться не можем. Мадара шумно выдохнул. Закрыл глаза. Хаширама не мешал ему. Он отлично знал, что сейчас в Мадаре после вспышки знаменитого учиховского гнева начинали просыпаться первые ростки критического осмысления ситуации. Мадаре всегда нужно было давать немного времени на подумать. — Но как мы можем быть уверены, что после всего этого она согласится-таки выйти замуж? — наконец ворчливо заговорил Учиха. — Никак, — убедительно тряхнул волосами Хаширама. — Никак, Мадара. И это хорошо. — Хорошо?! — воскликнул Мадара. — Конечно, — продолжил Сэнджу, — что толку им соединять свои судьбы, если выяснится, что им и тел своих счастливо не соединить? Такое лучше бы узнать до того, как принять бесповоротное решение. Ты же хочешь видеть Изуну счастливой? Мадара высвободился из обнимавших его рук, и снова принялся расхаживать по комнате, заставляя доски мучительно поскрипывать — до того сейчас сделался тяжёл шаг Учихи. — И мы с тобой проведём ночь вместе, — как будто между прочим к слову пришлось пожал плечом Хаширама. — Оставим их одних, пусть сами разбираются. Нам найдётся, чем заняться, поверь. Мадара повернулся к возлюбленному. Всмотрелся. И понял кое-что. — Уж лучше б она сохранила это от меня в тайне. Честность её погубит. — И помолчав, добавил, — я, разумеется, приду к тебе сам. Изуну к вам не отпущу. И не хочу видеть этого белобрысого, когда вернусь домой поутру! — Ты вернёшься после обеда, — заверил его Хаширама, ловя за подол и заставляя опуститься на пол на колени. — Тобирама успеет уйти.