Утро. День. Вечер. Ночь

Молчавшая за порогом ночь манила и пугала Изуну. Луна, тонким серпиком выступившая на тёмно-синем небе, звала в сад. На свидание. Изуна светлой тенью проскользила по дому. В руках она мяла тяжёлую ткань футона, что предназначался понятно для чего. Устроить в саду, мягко дышавшем отходящим летом, постель. Отдаться мужчине в доме брата Изуне казалось немыслимым. Её бы невольно пугал каждый шорох. Заворожённая луной, Изуна шагнула на порог. Ночная роса приятно охладила босые ступни. По коленям щекотало ночным шаловливым ветерком. Изуна шла, не поднимая головы, стыдясь. Но ей не было нужды высматривать, пришёл ли уже на свидание Тобирама. Она и так знала, что он уже здесь. Чувствовала чакру, которой альбинос сейчас не скрывал, следуя среди деревьев за белым пятном — меховой накидкой на плечах Изуны. Девушка остановилась там, где тень крон была особенно густой, прячась от света луны, словно бы могшей разоблачить её тайные намерения. — Любуетесь луной, Учиха-сан? — раздался сзади глухой тихий голос. — Да, — едва дыша от волнения, ответила Изуна, — нынче ночью она особенно хороша… — Она совсем ещё юна. Я предпочёл бы любоваться иной красотой. Уже расцветшей. Что говорить, поэтические упражнения даром для Тобирамы не прошли. Изуна оглянулась. Тобирама притронулся к её руке, не смея пока подойти поближе. — Но взгляните, — настаивала Изуна. — Как она тонка… — Ваши брови тоньше, — не отводя взгляда потемневших глаз, уверенно проговорил Тобирама. — Как ярка… — Ваши глаза ярче… — Она прекрасна… — Вы прекрасней… Изуна прислонилась спиной к дереву, тонкой сакуре. Откинула голову, тяжело сглатывая. Футон словно бы случайно выскользнул из ослабевших пальцев. Тобирама обеспокоенно присел, расправил шуршащие складки около ног девушки. Огладил босые мокрые ножки. — Вы босиком, Изуна? Как же можно? Становитесь скорей сюда. Изуна облизнула пересохшие губы, переступила ногами, ощущая, как Тобирама торопливо подстелил ей под ступни ткань футона. Она словно упала в бурную реку, и поплыла, не пытаясь справиться с течением. Всё, что сейчас происходило, разыгрывалось как по нотам, несмотря на то, что она не знала ни одного правила этой игры. Тобирама осторожно поднялся, легко скользя руками по складкам её одежды, поднял руки к лицу, подушечками больших пальцев притрагиваясь к бледным щекам девушки. — Вы замёрзли? Изуна истомлённо качнула головой. — Нет, ничуть. Мне даже жарко. Ваша накидка… Я принесла её вернуть. Пальцы её запутались в мехах. — Не могу только расстегнуть… Тобирама подошёл совсем близко. От него несло жаром возбуждения. Он был таким высоким, крупным, большим… Изуна чувствовала, что сейчас расплачется от волнения. — Позвольте, я помогу. Руки Тобирамы ловко проникли под накидку. Изуна закрыла глаза, отдаваясь сейчас телесным ощущениям больше, чем зрительным. Тобирама рывком расстегнул ремень накидки, но снимать её с плеч девушки не стал, осторожно, ласкающими движениями поднырнув ладонями под мех, жадно нащупывая тонкий стан, притянул к себе поближе. Изуна, не открывая глаз, потянулась за движением Тобирамы на цыпочках вверх. И замерла от острого и упоительно горячего слияния. Тобирама коснулся её губ своими так нежно, что она даже не успела почувствовать естественного смущения и неловкости. Не успела испугаться. Так быстро не стало разделяющей их преграды… Изуна с изумлением понимала, что даже, не в силах сдержаться, стыдливо постанывала и поскуливала в поцелуй. Это было, по её мнению, абсолютно непристойно, но ничего с этим поделать Учиха не могла. Но Тобирама и наедине с нею был всё тот же — честный, прямой и чистый, что и всегда. И ей нечего было опасаться вызвать его гнев или презрение. Изуна дрожала всё сильней от ритмичных движений губ Тобирамы, и от того, что чувствовала его язык, как он прикасался к её зубам и губам и как робко она сама старалась дотронуться кончиком, чтобы почувствовать вкус поцелуя, как тогда, в первый раз… Тобирама целовал её, закрыв глаза и не давая воли рукам, потому что Изуна и так вся дрожала, как пойманная птичка. Движения её ему навстречу были странно порывистыми, продиктоваными словно бы не страстью, но отчаянием. Он боялся её испугать и одновременно боялся показаться недостаточно настойчивым… Наконец руки Тобирамы осторожно обняли Изуну покрепче и неторопливо принялись за дело. Широкий оби, завязанный, как полагалось, сзади, тяжело скользнул к обнажённым ступням девушки. Тора осторожно проник одной ладонью под одежду, обнимая, а другой — аккуратно стягивая шелестящую ткань с плеча Изуны заодно с накидкой. От прикосновения прохладного ветерка к обнажённой коже Изуна отпрянула, открыла глаза и стыдясь опустила голову. Тора не пустил. Мелкими дробными касаниями ко лбу и прядям растрепавшихся волос вынудил девушку поднять взгляд. Прошептал сокровенно, глядя ей прямо в затуманившиеся глаза: — Изуна, послушай, ты однажды спросила меня, знаю ли я, почему мне хочется быть твоим мужем. Теперь я могу дать тебе точный ответ. Хочу быть с тобой рядом, чтобы делить с тобой жизнь, сколько её нам отмерят боги. Год за годом, день за днём. Каждое мгновение… — Но способна ли я, — в тон ему прошептала Изуна, — сделать для тебя эти мгновения счастливее, Тора-сан? — Ты всё вокруг делаешь волшебным, Изуна, — откровенно признался Тобирама. — Без тебя для меня ни в чём радости нет. Изуна замерла на полувздохе. И почувствовала, как нежно касается её полуоткрытых губ Тобирама. — Этому мгновению не стать прекрасным, если ты не разделишь его со мною, Изуна… — Я разделю его с тобой, Тора-сан, — стуча от волнения зубами, пообещала Изуна, окунаясь невидящим взором в безмолвную высоту небес над их головами. Тобирама, обнадёженный, скользнул ладонями, едва касаясь, вниз, по тоненькой шёлковой сорочке, плотно прилегавшей к телу Изуны. Не лаская, а только намечая будущие прикосновения к телу. Проверя, не отпрянет ли девушка от непрошеных воспоминаний. Но Изуна лишь изумлённо застонала. От лёгких прикосновений по телу потёк сладкий ток, словно бы прямо под кожей, и жидкое пламя проникало язычками то тут то там и поглубже… Это было так… волнующе и необычно. Видя, что Изуна прикрыла глаза, отдаваясь прикосновениям всем телом, Тобирама потянулся и прикоснулся к её шее, скользя губами вниз, сглатывая, упиваясь ароматом и мягкостью кожи, по мелко вздрагивавшей груди, ловя губами гулкое взволнованное биение сердца… Дальше начинался ворот сорочки, но Тобирама не остановился, скользя губами и носом по тёплой шелковистой ткани, хранящей интимный запах тела, возбуждавший инстинкты молодого и здорового мужчины, разжигавший ревущий огонь в чреслах… Тобирама поцеловал через ткань мягкие тёплые груди, чувствуя, что начинает и сам взволнованно дрожать. И скользнул ниже, вставая перед Изуной на колени. Выцеловывал через сорочку живот и ниже, гладя ладонями бёдра, икры, стопы. Изуна со всхлипом прикусывала пальцы, но всё равно никак не могла заставить себя замолчать, выгибаясь навстречу горячему дыханию и прикосновениям. И когда почувствовала, что Тобирама прижался к ней носом в самом-самом интимном месте и шумно, с наслаждением, чувственно вдохнул запах желания, она против воли простонала: — Тобирама… И Тора знал, как откликнуться на такой призыв. Пальцы его сами собой поднырнули под подол сорочки и потянули ткань вверх, скользя и оглаживая колени и ляжки, выступающие косточки бёдер, тонкую талию, шелковистый живот… — А-ах… — задохнулась Изуна воздухом, которого вдруг стало так мало в груди. — Н-нет. Что ты делаешь? М-ммм… Тобирама и сам уже слабо соображал. И уж совершенно точно никогда раньше такого не делал. Но сейчас он потерял голову от Изуны настолько, что отдался одному только инстинкту целиком, мягко, но настойчиво прикасаясь к ней губами там, где приманчиво темнела полоска волосков, было чуть мокро, солоновато и так чудесно тепло. Изуна, борясь с подступавшим ужасом и безграничным удовольствием, вцепилась Тобираме в волосы, но вместо того, чтоб оттолкнуть, прижала что было сил к себе, уже чувствуя, как под давлением мягких губ у неё внутри в самом низу живота что-то жарко растеклось. Она мгновенно увлажнилась, словно в стыдном и сладком сне… И с отстранённым изумлением поняла, что Тобирама, судорожно прижимавший её к себе, наслаждался сейчас ею так же упоённо, как и она — им. Руки молодого шиноби удерживали её сорочку на уровне груди и Изуна вдруг от очередного движения горячего упругого языка Тобирамы почуяла, что колени у неё просто-напросто подломились. И Изуна безвольно поползла вниз спиной по стволу дерева, одновременно выскальзывая из своей сорочки, как бабочка из кокона. Упасть ей Тобирама не позволил, подхватив под спину, мягко приняв в свои объятья, осторожно уложил на спину, обрушив на девушку новый дождь поцелуев — от изумлённо приотрывшихся губ — по шее, плечам, груди, животу… — М-ммм, — застонала Изуна, пытаясь сдвинуть ноги. — Пожалуйста, — горячо прошептал Тобирама, удерживая рукой её колено. — Ты такая вкусная… Изуна заслонила лицо рукой, прикусила губу и давление её ноги на ладонь Тобирамы ослабело. Сэнджу осторожно отвёл круглое аппетитное колено в сторону, склоняясь пониже, целуя и лаская языком порывисто и нежно. Изуне казалось немыслимым, чтоб кто-нибудь когда-нибудь счёл такую ласку пристойной. Она была уверена до сих пор — это был лишь самый верный способ унизить беспомощную жертву… Те скоты, что грязно надругались над ней, тоже лезли — и лапами своими грязными, и вонючим пастями так, что Изуна выла от отвращения… Но так, как это делал Тобирама, вовсе не было отвратительным. Изуна с изумлением понимала, что против воли раскрывается шире — навстречу, выгибается на лопатках, желая ещё более глубоких, ещё более откровенных ласк. Учиха с затаённым стыдом только боялась, что Тобираме никак не могло нравиться такое. Неужели кто-нибудь мог делать такое добровольно, по желанию и с охотой? Но он так стискивал руками ее бёдра, так жадно и сладко вылизывал! Горячо и тяжело дышал… «Мужчины — совершенно непостижимые существа», — успела ещё подумать Изуна, прежде чем Тобирама решился на кое-что новенькое… — Ах! — вскрикнула Изуна и с изумлением поняла, что совершенно непроизвольно изогнулась откровенно и непристойно, как кошка в течке, потому что в неё глубоко проникли два пальца Тобирамы. И принялись осторожно двигаться внутри, разжигая непонятный и самой Изуне огонь, тёмный, неведомый, медленно поглощающий, пожирающий изнутри… Изуна была шиноби и думала, что испытала в этой жизни всё, но только сейчас перед ней приоткрылся истинный смысл слов брата, что физическое проявление любви подобно тому, когда живым разрешается вкусить благодати Чистого мира. То, что было ужасно и приносило лишь боль и унижение, будучи навязанным насильно, принимало совершенно иной смысл и приносило совершенно иные ощущения, когда происходило между любящими… И это осознание было сравни откровению. Потому Изуна прекратила сражаться с собой. Она умела слушать своё тело, сейчас же пришла пора признать его желания и порывы единственно верными… — Я не делаю больно? — прошептал Тобирама, приподнявшись и остановившись на секунду. — М-ммм, — вместо ответа простонала Изуна и поймав Сэнджу за прядку пепельных жёстких волос, потянула его повыше, к себе. Тобирама успел уже неведомым образом избавиться от хаори, скинул хакама. Накрыл тело Изуны своим, дрожа от сдерживаемой страсти. — Можно? — прошептал он. Изуна, что уже весьма неуверенно ориентировалась в происходящем, не поняла, о чём именно Тобирама попросил её. Ей только хотелось по-прежнему чувствовать его в себе, подчиняться его ритму, отдаваться его ласкам, ощущать его силу и нежность. Поэтому она просто и так естественно, словно делала это уже не раз, обвила его шею руками, талию — ногами, скрестив тонкие лодыжки у Тобирамы на пояснице, а сама порывисто приподнялась, подставляя шею в знак последней капитуляции. Тобирама перенёс вес тела на локоть, осторожно потёрся могучей плотью о влажное, податливо льнущее тело, ласкающим жестом огладил бедро девушки, придерживая Изуну за колено, и подался всем телом вперёд, в неё, раздвигая членом узкое неразработанное влагалище, замирая от необыкновенного ощущения тесноты и тепла… Нахлынуло так, что Тобираме пришлось замереть, едва войдя наполовину. Настолько узкой и настолько горячей внутри женской вагины ему пробовать членом ещё не доводилось. Если б не то, что он знал, решил бы, что под ним девственница… — Тора! — судорожно прошептала Изуна, первый раз назвав его столь интимным, домашним именем. — Больно? — Нет! Девушка дрожала, прижимаясь к могучему Тобираме. Тот осторожно попробовал снова. Крик, больше похожий на стон. Всё-таки больно? Тобирама поцеловал её беспомощно подставленную шею. Попытался сдержаться, но разве это было возможно… Двинул бёдрами, проникая глубже. Изуна откликнулась глубоким хриплым стоном. И вскинула бёдра, прижимаясь сильней, отчаянно стараясь впустить его в себя глубже, до самого конца… Тобирама не мог в это поверить! Так извиваться, насаживая себя на член, даже бывалые бордельные юдзё ни одна не умела, как эта чистая и несмелая девушка с тесной и горячей вагиной! Он обнял её за плечо, успокаивая, зашептал на ухо ласково: — Не торопись… Так больно будет. — Пожалуйста… — всхлипнула Изуна. Тобирама жадно впился глубоким поцелуем в её мокрый жаркий рот, стукнувшись легонько зубами о зубы. И начал двигаться. Мощно, ритмично, замирая после каждой фрикции, и сходя с ума от жаркого удовольствия, ударявшего голову, как саке высшей очистки. Изуна откликалась в поцелуй протяжными стонами, руки её стискивали шею Тобирамы живым нерушимым кольцом, дышала она жарко, идеально попадая в ритм Сэнджу, против воли сжимаясь там, внизу, вокруг твёрдой плоти каждый раз, когда Сэнджу входил до упора, чувствуя даже не боль, но какой-то её отголосок, совершенно необходимый для того, чтоб насладиться удовольствием сполна. Восхитительно, Ками-сама! Это было восхитительно, когда Тобирама двигался в ней, словно хищный и осторожный зверь! Зверь с мощными мускулами, огромный, сильный и такой нежный! Изуна не могла себе представить, что от соединения тел может так петь душа. Она задыхалась от счастья каждый раз, когда Тобирама замирал в ней, боясь, что удовольствие кончится слишком рано. Замирал и дышал тяжело, с хрипом, со стоном ей в плечо, стравливая чудовищное возбуждение и Изуна понимала — это всё ради неё, чтобы ей было хорошо ещё и ещё. Снова и снова. Простой и неприхотливый воин, он мог бы получить своё гораздо быстрей. И она уже не стеснялась показать, как ей было хорошо от его стараний. Вскрикивала гортанно, не боясь, что услышат, шептала что-то бессвязное и страстное, даже непристойное… Слыша это Тобирама вздрагивал и снова останавливался, а потом снова принимался за сладострастные труды. Казалось, это длилось без конца, Изуна уже не понимала течения времени, словно сейчас никакие земные силы и законы были над ней, простёртой под сильным телом великолепного мужчины, попросту не властны. Ощущения лились рекой, и самые яркие рождались внутри её самой, ещё неизведанные и такие бесстыжие и сладкие, что плакать хотелось — и от осознания собственной испорченности, и от сладкого томительного восторга, когда она снова и снова яростно извивалась всем телом под мощными толчками Тобирамы, помогая ему брать себя так, как, пожалуй, ни одну портовую блядь не драли. Движения Тобирамы становились всё жёстче, он держался, сколько мог, но Изуна оказалась такой страстной! Он-то готовился ломать, плавить своим теплом серые мрачные льдины, а оказался нежданно-негаданно в эпицентре дикого горячего самума, что силой своей заставлял пески шагать по пустыне! Не помня себя, на последних вспышках ясного сознания, он прижался к Изуне всем телом, вдавив девушку в футон, вонзился в её тело так глубоко, что Изуна хрипло вскрикнула и судорожно вытянулась под ним, ощущая небывалое — как резко вздрагивает в её сокровенной глубине этот мощный огромный зверь, что подарил ей вдоволь и боли, и блаженства. И тут её накрыло будто штормовой волной этим оглушительным могучим чувством блаженного освобождения, животного счастья, звериной первобытной радости! Внизу всё сдавило сладким спазмом до боли, между ног, там, где к ней сейчас изо всех сил прижимался Сэнджу, стало горячо и мокро и сквозь задыхающуюся тьму в собственном сознании Изуна поняла… Тобирама смог восстановить дыхание только спустя минут пять, так велико было наслаждение. Он даже не понял, что именно произошло, но то, что ему довелось ощутить на самом пике, не шло ни в какое сравнение с его прежним опытом. Мало того, что внутри Изуны оказались мышцы, выжавшие Тобираму чуть не досуха, так ещё и в самый блаженный миг яйца его вдруг ошпарило как будто кипятком! Шевельнулся. Укрытая его телом от ночного ветерка Изуна, слабо качнула головой, резко отвернулась не открывая глаз. — Изуна… — тихонько позвал её Тора. — Что ты? Изуна с трудом расцепила руки на его шее, закрыла лицо ладонями. — Как ты? — Тора слегка запаниковал. Не того он ждал. Глупее вопроса не возможно было придумать. Как она? И что было на это ответить? Что она сейчас сдохнет от стыда? — Оставь меня, — слабо прошептала она. Тора прижался лбом к её влажному плечу. — Прости, я был несдержан. — Ты ни при чём, — глухо прорыдала она. — Да в чём наконец дело? Тобирама ничего уже не понимал. Изуна явно тоже кончила вместе с ним, не мог же он ошибиться… На это Изуна лишь плотнее закрыла пылающее от стыда и ужаса лицо ладонями. — Изуна, посмотри на меня! — позвал её Тобирама, но безрезультатно. Неужели он что-нибудь Изуне повредил, ослеплённый страстью? Он очень осторожно приподнялся и вышел из неё. И тут же понял. Было так мокро, даже футон под ними был влажным… Ками-сама! Что такое бывает, Тобирама только в легендах читал. Боги древности были большими любителями такого вот «мокрого» секса. Потому Аматэрасу и ценилась превыше всех иных богинь. За то, что могла залить партнёра влагой своих чресел так, что между любовниками хлюпало после соития. Что на такое может быть способна земная девушка, Тобирама и надеяться не мог… Впрочем, какая богиня могла сравниться с Изуной? — Изуна, — притронулся он к ней, силой отводя её руки от заплаканого лица. — Это было волшебно. Тут нечего стыдиться, Ками-сама! Изуна повернулась так резко, что длинные её глаза блеснули во тьме как два кинжала. — Волшебно? Я описалась, как выпоротая кошка!!! — Изуну колотила такая крупная дрожь, что Тобираме пришлось обхватить её руками и силой усадить к себе на колени. — Послушай меня, хватит! Ты не описалась… Ками, так бывает и это нормально… — Такое не может быть нормальным, — провыла Изуна, пряча лицо у него на плече. — Это, наверное, всё с того раза… — Нет. Это дар. Я читал. Так умели одни только богини. Точнее — только Аматерасу. Изуна всхлипнула, но промолчала. Тобирама обрёл второе дыхание: — Изуна, это правда. То, что я испытал, непередаваемо… — Тебе понравилось? — ошеломлённо проговорила Изуна. — Разве ты сама не почувствовала? — лаская ее лицо ладонями, прошептал Тобирама. — Отпусти, — потрясённо выдохнула Изуна. — Не отпущу, пока ты не улыбнёшься мне, — заигрывая, прошептал Тора. Изуна всмотрелась в его глаза. — Неужели и ласкать меня там языком тебе понравилось? — наконец уронила она давно жегший ей язык вопрос. Так вот что её беспокоило и мешало отдаваться ласкам без оглядки! Тобирама облегчённо усмехнулся. — Очень…

***

Ночь неприметно становилась всё прозрачней и светлее, а они ещё и не думали покидать сада, ставшего свидетелем их ласк. Основательно мокрый, измятый и запачканный семенем футон Тобирама лично отнёс на задний двор Учих и повесил сушиться, а вернувшись, прижал Изуну к дереву. Та, совершенно растеряв всю стыдливость и понятия о приличном, охотно позволила Тобираме подержать себя на весу, наслаждаясь любовью стоя. После без сил опустилась в траву. — Не садись, — попросил Тобирама. — Скоро роса падёт, вымокнешь. Изуна хищно и белозубо усмехнулась, похожая сейчас, счастливая и растрёпанная, на бродячую цыганку. — Стоит ли об этом беспокоиться? Ты тоже весь мокрый. Это верно было. Несмотря на ночную прохладу, Тора вымок, славно потрудившись, как будто вламывал всю ночь в кузнице. И вспотел, и от Изуны не раз ещё «промок». Так что чувствовал себя как какой-нибудь не последний на небе бог. Проведший ночь с самой Аматерасу. Собрал их одежду и разложил на траве аккуратно, чтоб Изуна прилегла. И сам прилёг рядом, накрыв её, обнажённую, своей меховой накидкой. — Тобирама, тебе понравилось? — вдруг совершено изменившимся тоном выпалила Изуна самый главный свой вопрос. — Понравилось со мной? Тобирама наклонился к ней, приласкал её губы долгим поцелуем, и ничего не ответил. Слова тут были не нужны. Потом приподнялся, присел, видный ей сбоку. Стыд и приличия, казалось, оставили голову Учихи в покое навсегда. И потому она совершенно откровенно принялась Тобираму разглядывать. Большой, мускулистый и жилистый, плечи наотлёт, с бугрящимися, играющими мышцами. Шея длинная и мощная, голова крупная, умная, уши мальчишеские, большие и чуть-чуть оттопыренные. Их не видно бывало в бою, из-за хаппури, но сейчас, когда влажные волосы Сэнджу прилипли прядями к голове, их стало видно прекрасно. Из-за этих ушей у Тобирамы был такой юный и трогательный вид! — Уши у тебя смешные, — сама не зная почему вдруг сказала Изуна. Тобирама обернулся к ней, пристально заглядывая в глаза. И вдруг улыбнулся. — А у тебя — нос. Когда его морщишь. — Я не богиня, — пожала Изуна плечами. — И хорошо, — откликнулся на это Тобирама. — Потому что ты лучше. Намного лучше всякой богини.