Дневник его жены

      Вечером Сморкала зашёл к Карасикам. Он хотел поговорить с дочерью, ведь толком не виделся с ней уже очень давно. Астрид проводила его в ту часть дома, где жили Наффинк и его жена с детьми.       — Папа! — радостно воскликнула Сольвейг, поднимаясь и подходя к нему, чтобы чмокнуть в щёку.       Наффинк пожал руку тестя:       — Как вы? Поужинаете с нами?       Сморкала кивнул и неопределённо махнул рукой. Он понимал, что первый вопрос Наф задал из вежливости, и вряд ли он будет слушать длинный рассказ Сморкалы о том, что жизнь его практически оборвалась вместе с жизнью жены.       — Я… у меня есть дела, — пробормотал Наффинк, неловко почёсывая затылок, сильно напоминая этим своего отца. — Увидимся за ужином, — торопливо добавил он и вышел из комнаты, оставляя наедине свою жену с её отцом.       Отец и дочь неловко молчали. У каждого были свои мысли и чувства. Каждый из них по-своему переживал горечь потери. Сольвейг, наверно, проще, думал Сморкала, у неё теперь есть новорождённая дочь, которой нужна забота, ей некогда скорбеть. Ну, а Сольвейг думала о том, что всегда будет испытывать чувство вины, что не была рядом с мамой в такой момент.       — Можно я посмотрю? — неуверенно спросил Сморкала, показывая на колыбель.       — Конечно! Тебе и не нужно спрашивать.       Сморкала подошёл к крошечной колыбели, где спала малышка. Он лишь взглянул на неё, как у него тут же перехватило дыхание — она была копией своей бабушки, копией Забияки. Разве что щёчки круглые и румяные, как и положено здоровому ребёнку. Сморкала видел её второй раз в жизни. Он и раньше заметил, что девочка унаследовала некоторые черты Забияки, но чтобы настолько…       Сольвейг тихо встала рядом с папой.       — Она красавица, так ведь? — спросила дочь.       — Да, милая. И она так… — он не мог произнести этого вслух.       — Похожа на маму? Да, я заметила. Это все заметили.       — Вы уже выбрали имя?       Сольвейг закусила губу. Она знала, как назовёт свою дочь, ещё до того, как увидела её. Но она пока не хотела говорить отцу. Вдруг он не одобрит?       — Мы пока не распространяемся об этом.       Сморкала кивнул и легонько качнул колыбель. Ему внезапно захотелось, чтобы крошка проснулась, — он хотел увидеть её глаза. Он был уверен, что они такие же ясно-голубые, как у его жены. Впрочем, такие они были у большинства детей в их семье, слегка различаясь лишь оттенками.       Сольвейг вернулась к своему занятию — она вышивала рубашку для церемонии. Это будет грандиозное событие, ведь родился не просто ребёнок, а дочь молодого вождя.       — Всё готово для торжества? — спросил Сморкала.       — Да, папа, — ответила Сольвейг, не отрывая взгляда от работы.       Ей почему-то казалось, что отцу неприятна их встреча, что он недоволен ей. Она очень сильно любила его, уважала. Но Сольвейг так же знала и его взрывной характер. Больше всего на свете она боялась чем-нибудь заслужить его неодобрение.       Но у Сморкалы и в мыслях всего этого не было. Сольвейг была его Лучиком солнца. Он так и звал её в детстве, да и сейчас время от времени. Он лишь поражался тому, как выросла его крошка. Какой красавицей стала. Иссиня-чёрные волосы и серо-голубые глаза. Но не такие холодные, как у него, напоминающие море в пасмурный день, а тёплые, как весеннее небо.       — Жаль, что Забияка не увидела эту малышку, — задумчиво сказал мужчина.       Сольвейг подняла на него глаза. Она помедлила немного, а потом сказала:       — Мне тоже, папа… Я так скучаю по ней, — глаза молодой женщины наполнились слезами, но Сморкала не видел этого, потому что разглядывал внучку, поражаясь тому, как боги умудрились создать двух столь похожих людей.       Наконец он повернулся к Сольвейг и заметил блеснувшие слёзы в её глазах.       — Мама очень любила тебя. И она просила сказать тебе, чтобы ты не корила себя за то, что не попрощалась с ней.       Дочь улыбнулась отцу сквозь слёзы. Он подошёл к ней и вытер мозолистыми пальцами влагу с её щеки.       — Ну-ну, не раскисай, Лучик, а то я тоже расплачусь, а это совсем никуда не годится.       Сольвейг улыбнулась и бросилась в дорогие и любимые папины объятия.       — Прости меня! Прости, что меня там не было!..       — Ты и не должна была. Мама бы не одобрила, ты же знаешь. Так что вытри слёзы. Никто не держит на тебя зла. А мама твоя наверняка сейчас улыбается и рассказывает богам, какая у неё чудесная дочь.       Сольвейг понемногу успокоилась и, всхлипнув в последний раз, она замерла, прижимаясь к его груди.       — Я пойду, поболтаю немного с твоим свёкром, — попрощался Сморкала, когда его дочь окончательно пришла в себя и отстранилась от него. — Увидимся за ужином.       Их дети… Теперь самое дорогое, что у него осталось. Сморкала всегда сомневался, что станет хорошим отцом. Приступы паники у Забияки ничем не отличались от его. Только он их тщательно скрывал. Не любил он проявлять слабость, так уж воспитал его отец. Тем более, когда его сила нужна была его любимой женщине. Но его же отец оставил ему в наследство кучу шрамов на сердце. Так много, что Сморкала не верил в свою способность любить. Забияке удалось залечить все его раны.

***

      «Кажется, Снорри подружился с Зефи. Точнее, влюбился в Зефи. Кошмар. У них с отцом это семейное. Один обожал Астрид, хоть теперь и утверждает, что это не было настоящей любовью. А сынок его втрескался по уши в дочь этой самой Астрид.       Хотя, наверно, было бы странно, если бы они не стали друзьями, они с младенчества вместе. Мы все, шестеро бывших наездников, с годами не становимся дальше друг от друга, а наоборот. Значит, объединяли нас, таких разных и непохожих, вовсе не драконы, а настоящая дружба.       Но теперь отношения Зефи и Снорри вышли на какой-то новый уровень. У него только и разговоров, что об этой девочке. Кажется, что и она ему благоволит. Хотя как это можно утверждать, когда ему всего девять, а ей одиннадцать?»       Ох, если бы она только знала, чем это закончится…

***

      «Вчера Снорри, вернувшись домой, не стал ужинать, а, громко хлопнув дверью, закрылся в своей комнате. Мы сначала не обратили внимания. Мальчики такие странные в четырнадцать лет. Помню, как чудил Задирака. Помню вредного и хвастливого Сморкалу… Но утром на тренировке сын был так рассеян, что Сморкала, не сдержавшись, накричал на него. Мне часто приходится выступать между ними громоотводом. Сыну я, правда, ничего не говорю, а мужу иногда достаётся. Я просто знаю, каким может он быть, когда в нём включается Слюнявый. Я не хочу, чтобы и Снорри так страдал, как мой муж когда-то.       На расспросы Снорри не отвечал, но он ходил мрачный и хмурый, и я заметила, что Зефир ни разу не зашла к нам за весь день, хотя раньше они были не разлей вода и постоянно забегали перекусить что-нибудь.       Видимо, между ними что-то произошло. И хотя меня раздирало любопытство, но я к нему не лезла. Мужу держать себя в руках было тяжелее. Он не выносил, когда у него выбивают почву из-под ног и рушится привычный уклад».

***

      «О боги, эта девчонка разбила сердце моему сыну! Я её прибить готова! Во мне всё кипит».

***

      «Прошел месяц с тех пор, как я выяснила в чём дело, и более-менее успокоилась и готова размышлять без навязчивого желания подпалить дом этих Карасиков.       В тот день, когда Снорри впервые пришёл домой злой и расстроенный, они действительно поругались с Зефир. Они были на тренировочной площадке и упражнялись во владении секирой. Зефи немного старше, но всё же она девочка. Тем не менее, ей хотелось показать своё превосходство, ведь она дочь вождя, и, что ещё важнее, — Астрид — а та до сих пор считается одним из самых лучших воинов на Олухе. Именно она обучает военному искусству девочек. И её ученицы великолепны. В пылу их тренировочного боя, проигрывая Снорри, Зефир в сердцах обозвала его малявкой, а ещё сказала, что он никогда не будет её достоин, потому что она из рода вождей. А кто такие Йоргенсоны?       Меня это, признаться, тоже взбесило. Что это она о себе возомнила? Подумаешь, дочь вождя! Девочка была такой же гордячкой, как и её мать в этом возрасте.       А дальше всё стало только хуже. Она начала прилюдно дразнить Снорри, то ли в шутку, то ли всерьёз, зная, что он не сможет ей ничем ответить. Уж слишком он был к ней привязан. Они ведь были друзьями с детства. Не знаю, какая муха укусила Зефир, но она только отталкивала и отталкивала от себя Снорри.       История повторялась. Они были, как Астрид и Сморкала из нашей юности. Только Сморкала был и правда невыносим со своими приставаниями. Даже мне понадобилось время, чтобы за всем этим рассмотреть его настоящего. Но Снорри… он ведь такой милый мальчик! Или мне так только кажется, потому что я его мать?..       И вот настал праздник Весны. Вся деревня гуляла по этому случаю. В этот день молодым людям позволялось выразить симпатию девушкам и наоборот, и если их пару одобрит вождь, то даже родители не могли противиться их союзу. Считалось что сама богиня Фрейя благословляет молодых.       Я видела, как Снорри подошёл к Зефир, которая стояла в кругу своих подружек. Он ей что-то говорил, но в ответ она лишь громко рассмеялась. Её подруги ей вторили. Снорри залился краской. Я незаметно подошла ближе. Кольцо людей вокруг моего сына и Зефир становилось всё больше. Всем было любопытно, что так развеселило дочь вождя. И к своему ужасу я услышала, как она говорит: «Ни один из Хофферсонов никогда не выйдет за Йоргенсона. Так мама говорит!» А потом она подозвала к себе высоко парня по имени Хэлтор, стоявшего неподалёку, и подвела его к Иккингу.       И вождю пришлось кивком головы одобрить её выбор. Он знал этого юношу. Как и Сморкала. Хэлтор уже сдал свой экзамен в его Школе новобранцев. Это был сильный и ловкий молодой человек — настоящий викинг. Высокий блондин с голубыми глазами. Он был чуть ли не на голову выше Зефир. Это был уже не мальчик, а молодой мужчина. Конечно, Снорри не мог с ним тягаться.       А маленькая хитрушка специально сделала это на глазах у всех. Иккинг, держа лицо, не мог устроить скандал на людях. А Снорри таким образом она давала понять, что всё между ними кончено.       Ему не было ещё и пятнадцати, а его сердце уже было разбито. Я молюсь, чтобы его рана поскорее затянулась».       Сморкала отложил дневник. О, эта рана не затянется у их сына ещё очень долго. Никто и ничто ему не поможет в течение нескольких лет. Сморкала, как умел, пытался поддержать и утешить. Начиная с разговоров «Да кому нужны эти девчонки!», продолжая «Ты встретишь ещё хорошую девушку», заканчивая «Рано тебе об этом думать!» и «Скоро ты о ней забудешь».       Он загрузил Снорри по полной тренировками и помощью по хозяйству. Но отец видел, что, даже работая, мыслями его сын был далеко.       И спустя три года, в день, когда Зефир выходила замуж, и вся деревня веселилась и ликовала, они с Забиякой провожали своего сына, который вызвался добровольцем в разведывательную миссию.       Сморкале стоило больших усилий сохранить хорошие отношения с Иккингом и Астрид. Разумеется, первое время он бушевал, шумел и грозил. И ещё неизвестно, что выводило его из себя больше — поступок Зефир или то, как сочувственно на него смотрели Иккинг и Астрид. А может, и то, что он понимал, что сердцу не прикажешь, и дело тут вовсе не в воспитании. Сморкала сильно переживал личную трагедию сына, особенно, когда тот уплыл с родного острова. Кто ж знал, что его отпрыск, не в пример отцу, будет таким законченным однолюбом. Что может с ним случиться там, в неведомом краю? И как это их родители позволили им, несмышлёным юнцам, жить в нескольких днях полёта от Олуха? Сумасшествие!       Неужели в этом возрасте дети уже считаются взрослыми? Не может этого быть. Для Сморкалы Снорри и Сольвейг навсегда останутся птенцами, едва научившимися летать. Может, поэтому Слюнявый был всегда так строг к нему? Может, он скрывал своё волнение за сына за всеми этими недовольствами по отношению к нему?       Прошло ещё три года, из которых их сын находился в родном доме не более года — всё остальное время он рассекал воды океана, омывающего Архипелаг. Он был и разведчиком, и дипломатом, послом. Умный и прекрасно владеющий словом, Снорри легко находил общий язык со многими людьми. Сморкала и Забияка очень гордились им.       Но каждый раз, как их сын возвращался домой, они видели тоску в его глазах. Он непроизвольно поворачивал голову в сторону дома вождя, и едва заметный вздох вырывался из его груди.       В конце концов, Сморкале это надоело, и однажды он, стукнув кулаком по столу, сказал:        — Хватит коситься на этот дом! Тебе пора задуматься о собственной семье. Так что или ты сам находишь себе невесту, или это сделаю я! Хватит убегать, прятаться. Забудь о ней! Поверь, она вся в мать, а, значит, не пара тебе. Да и крови попила уже немало…       Снорри мрачно молчал. Для него слово отца было законом. Но как он мог жениться на ком-то, когда столько лет любит одну-единственную девушку? Когда лишь к ней стремится его сердце? Пусть она далека и недоступна, как никогда. Пусть она замужем, пусть у неё есть ребёнок. Но разве это может вырвать её из сердца?       А потом Снорри встретил Келду, и она действительно стала его весной.       Какой Тор занёс тогда Сморкалу в поле, он уже и сам не помнил. Посевные работы не были его заботой. Кажется, ему что-то надо было срочно сообщить от имени вождя главному. Так что викинг оказался в поле и увидел девушку. Молодую и красивую. Но что-то в её взгляде сказало ему, что она тоже пережила какую-то трагедию, от неё так и веяло одиночеством. Сморкала попросил у неё воды и узнал, как найти главного. Келда устало отёрла пот со лба, протянула ему флягу и указала рукой направление. Она была не похожа на Зефир, несмотря на рыжую копну волос, заплетенную в косу и уложенную в узел. Она была невысокого роста, и в её осанке не было ничего горделивого. Оливкового цвета глаза смотрели дружелюбно и немного грустно.       Что толкнуло Сморкалу завести с ней разговор, а не пойти своей дорогой, он и сам не понимал. В ходе короткой беседы, выяснилось, что она уже года два как сирота, родных нет, работает летом в поле, а зимой прядёт и вяжет, содержит небольшой домик с парой овечек и кур — семья её была небогата. Тем и живёт, на судьбу не жалуется. А закончилось всё тем, что Сморкала пригласил её в свой дом на ужин в качестве благодарности за помощь.       Снорри посмотрел на гостью исподлобья, недоверчиво и нахмурившись. Понял, что неспроста в их доме молодая незамужняя девушка оказалась. За столом велась беседа, Келда улыбалась, отвечала на вопросы, рассказывала о себе, совершенно очаровав и Забияку с Сольвейг, последняя тут же записала девушку в свои подруги. Гостья не пыталась понравиться, она была собой, тем, наверно, и покорила. По ней было видно, что она несколько смущена оказанным ей приёмом.       Сморкала сначала подумал, что ничего не выйдет из его затеи ненавязчивого такого сватовства. Снорри через несколько дней снова отправился в плавание. А когда вернулся, уже не торопился уезжать. Сморкала сам не видел, но ему сказали, что видели его сына вместе с Келдой то там, то тут. И вдруг спустя ещё три месяца Снорри изъявил желание взять девушку в жёны.       Сморкала никогда не говорил с сыном, почему он решил так скоро жениться на, в общем-то, первой встречной. Он боялся услышать в ответ, что сын это сделал, чтобы быстрее забыть Зефи. Но, судя по всему, их союз был счастливым. Келда родила ему двух девочек и сейчас ожидала третьего ребёнка.       Боги, какое счастье, что с Сольвейг всё было намного проще. Она дружила с детьми вождя так же, как и с детьми Рыбьенога и другими ребятишками из деревни. Она была лучиком в прямом смысле слова, легко покоряя своим лёгким характером. Она была непоседой, как мама, временами упрямой, как папа. Легко порхая, как бабочка, Сольвейг росла, росла и как-то незаметно расцвела.       Когда ей исполнилось семнадцать, и она превратилась в настоящую красавицу, многие парни пытались оказывать ей знаки внимания. Но она, прямо как Забияка, лишь отмахивалась, беззлобно отшучиваясь от «женихов». Пока на одном из праздников не столкнулась нос к носу с зеленоглазым блондином, другом детства. Они вместе веселились, танцевали и участвовали в деревенском гулянии.       А потом Наффинк как-то зачастил к ним в дом. Сольвейг краснела, когда Забияка подтрунивала над ней, спрашивая, с чего бы это сын вождя с утра до ночи готов был проводить время в их скромном жилище. И постепенно всё пришло к свадьбе. Сморкала помнил, как Иккинг явился к ним сватать сына. Такой важный и официальный. Но почему-то заикался, неловко двигался, словно ему снова восемнадцать. Забияка потешалась от души. Особенно Иккинг напрягся, когда она сказала, что Сольвейг надо подумать, потому что женихов много, и они не хотят ошибиться с выбором. Сморкала прыснул со смеху, а Иккинг аж задохнулся от возмущения и никак не мог понять, шутит ли его подруга или говорит правду.       Слава Тору, этот союз был счастливым с самого начала. Сердце Сморкалы не выдержало бы повторения истории, как со Снорри.

***

      Ложась спать этой ночью, Сморкала не мог не вспомнить любимую песню, которую пела Забияка Снорри, чтобы он наконец перестал кричать. Он представлял, как его тогда ещё совсем молодая жена укачивает маленького крикуна. Боги, как Снорри голосил в младенчестве! Аж уши закладывало. Тогда они ещё звали его Снором. Но когда вопли услышал Иккинг, зашедший проведать семейство двоюродного брата, то он сказал, что родители неправильно выбрали имя. Тогда-то Сморкала с Забиякой и переименовали сына в Снорри, быстро переделав его в ревуна из нападающего.* История со сменой имени была их семейной шуткой. Что-то, принадлежавшее им и делавшее их ещё ближе.       Сморкала закрыл глаза, и перед ним со всей ясностью, словно это было вчера, ожила Забияка. Её длинные косы, льняное платье. И маленький свёрток на руках, который успокаивается, когда слышит мамино пение. Слегка хрипловатый голос Забияки выводит красивую мелодию старинной песни: **

Я уже любил однажды —

Заплатил разбитым сердцем.

Не лишай меня надежды,

Тор, позволь влюбиться дважды!

Боль свою герой скрывает,

На душе тяжёлый камень, —

Вспыхнет снова в сердце пламень,

Тор, я знаю, так бывает.