Ждет критики!

Невозможное (сборник драбблов) 7

Смешанная направленность — несколько равнозначных романтических линий (гет, слэш, фемслэш)
Death Note

Пэйринг и персонажи:
dark!Лайт Ягами/dark!Саю Ягами/dark!Тэру Миками, Тэру Миками/Миса Амане, Нэйт Ривер/Халле Баллок, Эл Лоулайт/Наоми Мисора , Рей Пенбер/Лайт Ягами, Хигучи Кёске/Миса Амане/Рэйдзи Намикава, Стивен Лауд/Халле Баллок, Рюук/Лайт Ягами, Соитиро Ягами/Миса Амане
Рейтинг:
NC-21
Жанры:
Ангст, Драма, Психология, Философия, Даркфик, Ужасы, PWP, Hurt/comfort, AU, Мифические существа, Антиутопия, Любовь/Ненависть
Предупреждения:
BDSM, OOC, Изнасилование, Инцест, Групповой секс, Кинк, Нехронологическое повествование, Полиамория, UST, Элементы гета, Элементы слэша, Элементы фемслэша
Размер:
планируется Драббл, написано 11 страниц, 1 часть
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Набор драбблов, историй-очерков о невозможном во Вселенной Тетради Смерти. Погружение в мир героев, тысячи и тысячи слов о том, что бы могло бы случиться, о том, о чем они мечтали, но о чем не признавались. Даже себе. Каждая история - отдельная вселенная. Внимание! Шок-контент! Почитайте предупреждения!

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Тринити

22 июня 2019, 22:51
Юридический факультет накладывал свой отпечаток уже на лицах первокурсников. Невесомая вуаль правосудия отяжеляла молодые лица, будто была крестом, возносимым на Голгофу. Обычные развлечения молодых людей в пору зари своей молодости, ночных посиделок в съемной квартире кого-то из старших курсов, танцы до утра в доступных ночных клубах на отшибе Токио, камерные поэтические вечера никому не известных творцов со сложными европейскими фамилиями - все это теряло смысл перед лицом объективности. Ведь к труду это отношения не имело. Старый Бог пал, почти так как предсказывал Ницше, уступив место Господу новой формации. С новым богом менялось законодательство. С подозрительным ужесточением, словно все и каждый непременно должны были оказаться преступниками. Студенты юридического возвысились над всей остальной молодежью - словно молодые инквизиторы над простым, черным, морально безграмотным людом… Саю ненавидела каждый день, проводимый в этих серых, аскетичных, словно пространства монашеских подземелий, коридорах Токийского университета. - Когда похороны? - спросила Макото, ее подруга, оставшаяся из немногих еще со школы, спокойным, безразличным голосом. Смерть перестала быть чем-то удивительным. - Вчера были. - Опустила глаза Саю. Сидя на высоком подоконнике, она болтала ногой, нарушая негласный устав. Не иметь желаний. Ни вечных, ни минутных. Им нельзя. Апостолам нового закона. Пионерам нового бога. - Масуда мог бы встречаться со мной. Мне жаль, что все закончилось. Макото любила опошлять. - Помню его, такой рассеянный чудак. Вроде дурак, но в штанах, кажись, что-то у него водилось. Смех Саю озарил эхом бесконечный лабиринт этажа. - Где было, там уже нет. - она смахнула слезу, очертившую нижнее веко. - Весь отряд хоронили. Надеюсь, умерли они быстро, как папа. 
Ей бы хотелось, что бы сообразительная Макото вспомнила какую-то глупую шутку, снова сказала непристойность, но ответом ей была тишина. Их оглушила навязчивая сирена звонка. Все поднялись на ноги, как солдаты, расходясь по аудиториям. - Проклятие. Уголовное право… Прогуляем? - предложила Саю. И подруга снова ничего не ответила ей. Ведь если девушки провалят этот тест, решающий, ежегодный, они могут лишится почетного места пионеров справедливости, стать ненужными. Ненужные, бесполезные по законам нового мира становились мертвыми. Так решил второй после Киры. * - Это самый важный предмет самого нужного факультета нового мира. Что ты себе вообще думаешь? - Сатико всплеснула руками громко, но говорила полу-шепотом. Их должен был навестить Лайт, и у него были свои ключи. То, как ее сын произнес простое и ужасное «Я - Кира», должно было заставить Сатико забыть о материнских чувствах, схватится за нож и выполнить свой долг жены и честной гражданки старого порядка. Удивительно, но все, что она почувствовала - это гордость. Ей захотелось стать на колени. А вот дочь совсем от рук отбилась. Засиживалась на втором этаже, перечитывая какие-то далекие от реальности книги, слушая слишком честную, слишком неправильную музыку. - Я ничего не думаю, - в точности повторила мысли Сатико Саю, - я списала последнюю контрольную. 
Сатико хотела была зайтись в возмущении, но дочь перебила ее так и не начавшийся монолог. - А тебе полагается как богоматери новый дом, похожий на храм? Мне кажется, что мы скромно живем для особ приближенных к… Лайт вошел в гостиную как всегда незаметно. В строгом дорогом костюме, который Лайт еще не научился носить с раскованной вальяжностью богатого человека. Дом оцепило несколько десятков силовиков. - Ни хлебом единым. - Улыбнулся Лайт, садясь к ним за стол. Никто не запрещал оставлять лучшее из старого порядка. Сатико склонила голову в низком поклоне, словно сын ее и вправду бог, а она - безличный молящийся. Жизнь ее покойного мужа стала перегноем для восхождения семян настоящей справедливости. И именно таким ее воплощением стал Лайт. Сильный, как молодой побег дерева, которому суждено мощью своих корней охватить все вокруг. За ним прошел, в почтении опустив голову, еще один человек, высокий мужчина, в черном безукоризненно выглаженном костюме. Он не решался садиться в присутствии божественной семьи. - Оставь нас, мама. 
Саю вскочила первая. - А ты, останься. - обратился он к сестре. * - Сначала бунтарей, да, бог мой?! Ведь преступников мы уже записали… - с дикими горящими глазами смотрел на Лайта прокурор. Его тонкие пальцы бережно блуждают по развороту какой-то неопрятной, старой на вид тетрадке. Ягами кивает. Он не то что бы польщен. Он привык к слепому восхищению его персоной. Дома его ждет такая же одержимая им жена, на последнем, оставшимся после реформы Киры телеканале, его ждет одержимая любовница, за окнами - целая страна, да что там! Целый мир обезумевших людей, гадающих соткан ли он из плоти и крови. - Можно я уйду? - дерзко спрашивает Саю, склоняя голову на бок, лениво изучая свежий маникюр. Пока мужчины заняты обсуждением планов и записывают десятки, сотни имен в злосчастную Тетрадь, до искр из-под ручки, ей приходится нехотя изучать многотомник уголовного кодекса с поправками Лайта на полях. Она знает мужчину напротив. Он - частый гость на телевидении,и от спокойного выдержанного голоса государственного обвинителя, до сорванного в фанатичном экстазе крике, у него один шаг. - Нет. - отрезает Лайт, и говорит чудовищные вещи как бы невзначай. - Ты обязана остаться. По-хорошему, мы бы должны тебя записать. Тебя словили на обмане, на списывании. - На грехе. - поправляет Миками, и глаза его блестят странным алым блеском. Для нее это игра. Дикая безрассудная езда по встречной. Как с тем удивительно красивым мальчиком, по вине которого она оказалась в плену Лос-Анджелесской мафии. Она зарядила метким ударом в пах одному из амбалов, попытавших счастье быть первым. Мелло - слишком юный для главаря, слишком безумный для наследника великого детектива - подошел к ней вплотную, уставившись на нее с интересом. - Я не буду лежать под тем, кто хуже, чем бог. - Она знает, догадывается, что он в постели лучше, чем тот, единственный, кого она всегда так боялась воображать. Что руками, губами, языком, он орудует не хуже чем пистолетом в своих гибких, сильных руках молодого, готового к бою гепарда. Она дразнит, манипулирует, врет. Даже самой себе. Саю добавляет, не сводя с него глаз. - Чем Кира. Всю ночь под ее спиной утекал гонимый суматошным ветром горячий песок пустыни штата Невада. Мелло не касался ее губами, пускай и очень хотел. Он не записывает имя ее брата, хотя и более чем уверен, что он Кира. И девочка знает это. Что он свободен только на бесконечной сыпучей глади пустыни, на переменчивых подьемах ее барханов. Он знает, что это не ложь. Он не может поверить, что такое бывает. Она улыбается. - Ты ведь не хочешь меня возвращать? Я сразу это знала. Крик о помощи это или истерия ее помешательства? Мелло хочется отмыться телом проститутки. Одной из общих порно-актрис, предоставленных их банде боссом. - Считайте, вы проводите тест-драйв реальной системы. - безо всякого страха отвечает Лайту и Миками она. - Враги повсюду. Каждое сомнение в вашей справедливой голове - уже враг. Миками и вправду начинает что-то записывать, прикрывая запись рукой. Лайт не останавливает его, и Саю вспоминает отца и Матсуду. Наверное, только их и стоит вспоминать. Только на них, у нее вообщем-то ей хватит времени. Сорока секунд. Она изучает глазами старое семейное фото. Лайт всегда молодой, как Ленин в большевитской песне, и еще не представляет, как трудно быть богом. - Тридцать восемь, тридцать девять, сорок… - отсчитывает Миками бесстрастным тоном, не сводя глянцево сияющих безумием глаза с циферблата часов. Дорогие, новые, швейцарские. «Ни хлебом единым.» - Теперь твой круг общения - только твоя семья и твое государство, - говорит Лайт, когда Саю делает контрольный, последний, по-своему мнению, вздох. Набирая в рот воздуха перед падением в вечность. Он записал Макото. Ее подруга, как оказалось, примкнула к революционному студенческому кружку, восставшему против воли Киры. Саю так и знала, ведь Макото молилась новому богу с яростной страстью, которая никогда не произрастает из любви. * Порочная. Она искушает, и он бы и вправду убил ее, если бы она несла за собой какую-то идею. Но Саю поверхностна, как разменная монета. Побочный эффект любого режима. Бессмысленная квантовая пена, из которой можно создать вселенную быта, в которую никак не уместятся понятия добра и зла. Святой. При написании новой конституции Лайт берет "Государство" Платона за основу. У бога вообще нет своих идей, ему и не положено ничего своего. Потому Миками сходит с ума от него, в омуте божественных идей, в пропасти коллективного бессознательного, неотъемлемой частью которого сам он является. Новый японский закон делит общество на касты. Справедливые, разумеется. С каждого по способностям, каждому по потребностям - росчерк его кровавой авторучки на сей раз лег на плоскость текста новой конституции. - Девочки! Убегаем! Каста воинов остановится в нашем городе. - кричит Рин, новая сестра по несчастью Саю. Натруженные у станка руки, глаза схватывающие самое важное на мониторе, не делают ее умнее. Она просто подходит новому миру. Как бездушное, неживое слово нового закона Лайта. Вписывается в ячейку своей касты. Саю разучилась улыбаться за последние два года реформ. Рабочая каста отделились от других территорий высокой стеной. Их единый город был бесконечным телом завода, а безликие, одинаковые рабочие, суетно метушились по его коридорам, как по венам. Их город был полностью женским. По законам новой справедливости было правильней доверить свою судьбу жребию философов - исключительно и полностью, мужчин. Серый индустриальный омут их футуристической бытности делал их мегаполис-завод похожим на огромный старообрядческий монастырь, где везде иконой служил образ ее брата. Саю присовокупила к своим смертным грехам еще и курение, с недавнего времени. - Всем у рабочих мест оставаться! - выкрикнула бригадир, одна их тех местечковых садисток, что идут резать вены после роспуска концлагеря, где им доводилось чувствовать себя чуть больее, чем никем. - Когда они войдут, глаза опустить, головы поднять, ладони протянуть. Все сдали анализы, кроме тебя, Рин? - Матушка! - взмолилась девушка, краснея. - Тебе на колени, ибо ты нечиста. Саю улыбается. Вместо крови она сдала свой плевок. - Значит, мне тоже? Надзирательница игнорирует Ягами. Грехопавшую частицу бога безопаснее не замечать. Она была и оставалась призраком великого. * Воин справедливости не может получить отказа женщины равной касты или более низкой. Таков закон. Что делать с последствиями этой насильной близости - решалось руководителями местных поселений. Ребенка положено оставлять всегда, ведь новая жизнь - высшая форма правды. А вот можно ли было отдать новорожденное дитя на руки родной матери - решала комиссия нравов, промежуточная прослойка между философами и воинами. Саю не верит своим ощущениям. На раскрытых ладонях над своей головой она чувствует холодное прикосновение гладкой поверхности. Она поднимает глаза. Красное яблоко. Ее выбрали. - Впервые за два года. Я даже догадываюсь кто это. - вместо этого произносит она, поднимая глаза. - Миками. Все остальные наверное полагают, что после встречи с грешной сестрицей бога у них член отвалится. Он смотрит куда угодно, но только не на нее. Берет ее за руку, жестко, балансируя на грани между уважением и насилием. Обращается к своим солдатам напоследок. - Взращивая царство божие, мы возвеличиваем себя. Они склоняют головы, принимая благословение. Население нового мира нуждалось в приумножении. Саю он уводит спешно, словно она птица, и если его рука ослабит хватку, она воспользуется случаем и выпорхнет. - Как мама? - задает она первым делом вопрос, зная, что ее мать сама вряд ли станет о ней спрашивать. Миками выглядел уставшим. В черных волосах затерялась ранняя седина. Он все тянул и тянул за собой девушку, сильнее, увереннее фиксируя пальцы на ее запястье. - Ах, да... Точно. - смеется она нервно. - Богоматерь как? - Не предает бога. - отвечает он дежурно. - В отличии от тебя. Вскоре Саю узнает, что ее мать повесилась в их старом, заброшенном доме. Она не оставила записки ни ей, ни Лайту. Только покойному отцу написала. Чтобы забрал ее к себе. * Ее следовало бы казнить. Вот только казнь эта была бы бессмысленной. Ведь в новом мире все должно учить и просвещать. Время односложных убийств, в единый розчерк прошло. Но Блудница Саю, поставленная на колени, голая, в рваных ссадинах и багровых пятнах, грязная, опозоренная, не покидала его память. Как и ее прямой взгляд ее темных глаз, непокорных, старорежимных. Словно она выше их. Она вознесется на небо, в чертоги истинного бога, а они останутся гореть в своем персональном аду. Ни одна святая, что отдавалась Миками за эти два года, так не будоражила все его естество, как эта блудница. - Все это время я думал… Как называется твой грех? - спрашивает Тэру. Он и сам не знает, какое название дать этой совокупности разнородного зла, совмещенного в одном человеке. Они наконец выезжают за стены завода. Солнце светит так ярко за окнами их машины, что Саю боится ослепнуть. Бежать некуда. Они едут в одномной цепочке государственного кортежа. - Свобода воли. - отвечает Саю. Другого греха она за собой не знает. А спустя миг все же дает волю страху. - Куда ты везешь меня? Я привыкла, что как только на горизонте появляется кто-то из вас, происходит что-то ужасное. Его взгляд становится почти бешеным в закатной тени салона машины. Что-то сильнее чем человеческое, алым блеском, сияет в его темных глазах. - Ты не желала бы увидеть брата?! Ты последний его близкий человек. Что вообще творится в твоей безответственной голове?… Ты бы хоть раз попробовала оправдаться, взмолиться, попросить прощения!… Сделала бы хоть что-то, что бы остаться подле него! Он хочет наброситься на нее прямо в машине. Но не может. Не может видеть, как фривольно раскрылось полы ее кимоно, обнажая сильные, тонкие, натруженные ежедневной изматывающей работой на производстве, ноги. Не может видеть, что она все так же хороша, как после приговора вынесенного им же. Острый взгляд ее карих глаз не сможет рассечь эту его реальность надвое, ведь слишком быстро выстроился новый мир за окном. Прекрасный, упорядоченный правильный… - Ты последний его близкий человек. - просто отвечает Саю. - А знаешь, меня всегда интересовало… Делите ли вы постель? Это был первый раз, когда Миками ударил женщину. Хуже того, он так и не коснулся ее. В противном случае, он бы просто не смог остановиться. Он поднял руку, и замер, содрогнувшись. Каштановые волосы закрыли ее опущенное лицо. Она будто хотела, что бы он ударил ее. Та боль, разрывавшая ее изнутри, искала трещины в ее ставшей камнем оболочке. * Саю настолько отвыкла от роскоши бытового комфорта, что убранство комнаты Лайта, сотверенное по последним веяниям заграничной моды, кажется, совсем ее ослепило. - Произошло покушение… На меня. - говорит Лайт. Между ними даже стоит ширма. Саю переодевается в своей новой комнате, и Лайт не дождавшись ее у себя в кабинете, сам решил потревожить сестру. За узорами древесной резьбы он угадывает контуры ее тела. Работа на производстве оформила ее. Тело Саю стало сильнее, движения фиксированы, как у гибкой хищницы. Труд облагораживает человека не меньше, чем страх перед Кирой. У Лайта поднялось настроение. Он снова оказался прав. - Люди начинают догадываться, что ты состоишь из плоти и крови. Неужели? - съязвила Саю, выйдя к брату. Она была одета в чистое красивое платье, которых давно уже не имела возможности носить. Она повернулась к нему голой спиной. Все такой же молочно белой и красивой. Клейменной порядковым номером третьей касты. Касты очищения трудом. - Застегни, будь так добр. Он и вправду бог, ведь его пальцы скользят так невесомо, что ей кажется, что они обещают прохладу ветра. Но ее тела он не касается, лишь одежды. - Оружие, которым было совершено покушение, было изготовлено на твоем заводе. - Лайт переходит сразу к сути. - Разрывные пули. Хочешь знать, что произошло со снайперов? Хотя нет. Ты ведь женщина, зачем тебе о таком думать... Саю смеется. Она слышит свой настоящий, человеческий смех впервые за долгие два года. В касте труда праздность не прощают. - Еще на меня повесишь покушение на Бога? Она поворачивается к брату. Она уже и забыла насколько он высокий. Насколько сильный. За эти два года она не видела ни одного мужчины, настолько близко, как Лайта или Миками. К касте воинов ее до недавнего указа Лайта ее не выпускали. Лайт поправляет ей подвязанные лентой волосы. - Лучше… Я попрошу тебя сдать мне всех тех, кого бы ты сочла подозрительными. Твоя смерть врядли станет показательной. - Ты деградируешь. - Она зажмурилась от касания его губ. Он поцеловал ее в лоб. И задержал свои теплые губы рядом. * Она снова появляется в монополии касты труда. Она состоит из стен, как карточный домик. Сооруженный из повторяющего узор полотна агитационных плакатов. Все вокруг серое настолько, что глаз, уже искушенный, вновь пресытившийся светом, тускнеет. Словно затягивается мертвецкой пеленой от густого индустриального воздуха. Очистных сооружений предостаточно. По последнему слову техники. Ведь бог любит своих неразумных детей. Здесь звучит самая удушающая молитва, ведь нет ничего всеобъемлющей, чем вера глупца и простака. А здесь были собраны именно такие. Работницы молятся постоянно. Не прекращая. Работая, отходя ко сну, соединяя свою плоть с телами военных. Лайт обещал Саю свободу. И она верит, что уедет, далеко, в какую-то чужую страну. Она должна быть непонятной. Она должна занять мысли и выкорчевать это безумие из головы. - Она. - Саю указывает на Рин. Подругу, усердно следящую за змеиными переливами металла на бесконечной ленте конвейера. Потом она переводит взгляд на стайку девушек, работающих поодаль. - И они тоже. На этот раз Саю - в составе делегации касты воинов. Она поднята на невозможный пъедестал божьего слова. И когда обнаженные женские тела подруг разрывают на куски, исполняя приговор уже на месте, лицо Саю становится влажным. От крови Рин. Рин не сводит взгляда с Саю, пока та еще может смотреть. Девушка исступленно шепчет молитвы. До хрипа, до скрежета сломленной воли, до сыпучего крошива сломанных зубов. Саю слышит целый гимн из стонов боли. Одна из девушек. Единственная из них, светловолосая, нежная, по-настоящему красивая, вместо молитвы, говорит простое и правдивое: «Сука». - Их тела не предадут земле. Вернее то, что от них осталось - говорит Саю Миками. - Почему? - Потому что не свой грех они искупают... - говорит он, как всегда, не глядя на нее. Делая паузу. Саю видит разметавшуюся паутину тел у своих ног. Словно жертвенник зловещему демону. А реки живительных соков уходящих жизней тянутся прямо к ней, словно желая обрести нового хозяина. - ... А коллективный грех… - добавляет Миками, прежде чем сама Саю сама бы упала перед ним на колени, вымаливая жизнь. И в воздухе раздается едва различимое: «Сука». Быть может, это шелест грубых рукавов от взымающихся ввысь ладоней военных. Кара свершена, и стоило, конечно же, очистить свои багровые, смертоносные руки, помолившись единому богу. Состоящему из плоти и крови. Теперь уже точно. * - Где мой билет? - почти с пощечины начинает Саю свой разговор с братом, лишь только вернувшись в резиденцию. - она врывается в его кабинет, минуя сонм секретарей, шум планового собрания. Министры сидят у ног бога. Все почтенные, богатые, с родословными, тянущимися от от японской аристократии. Словно грязные болотные воды сковали чистый стан идущего к истине пророка, они окружили этого молодого, бедного и безродного мальчика, что ранее бы не посмел бы и пыль утереть с их обуви. Красивый юноша с янтарным блеском густых волос, что отражали сияние кровавого закатного солнца, коронуя его свечением нимба, раздавал указы этим уважаемым людям с высокомерием профессора, зачитывающим лекцию первокурсникам. - Боже! Кто эта женщина? Как она посмела ворваться к тебе, господь? - Выйдите вон. - сказал Лайт с ленивой снисходительностью. Миками остался. Он был единственным, кто стоял с Лайтом на равных, по его правую руку от него. Он понимал своего бога без слов. - Ты обещал мне свободу! - кричала она, схватив его за ворот рубашки. Из ее воспаленных глаз текли слезы. Голос ее сорвался в больной хрип. - Ты обещал отпустить меня. На Саю изорванная одежда. Ее пыталась остановить охрана, но даже смерть не смогла бы стать на пути ее решимости. Лайт сгоняет голову набок и кивает Миками, и тот снимает его пиджак. Мужчина набрасывает его на плечи Саю. И что-то такое простое, такое нежное в этом отеческом жесте ломает ее окончательно. Она повисает на Лайте, словно не может более держаться на ногах. - Это ведь… я хотела убить… тебя, - она говорит тихо, шепчет, припадает влажными губами к груди брата. - Я хотела, чтобы ты сдох. И если ты - первопричина этого ужаса, то твоя смерть одарит свободой других… Но… Миками почти физически больно слышать это. Он отворачивается как от удара. Он находится позади Саю, и с легкостью свернул бы ее тонкую, нежную шею. Лайту только нужно приказать. - Ты права. - продолжает Лайт за сестру. Спокойно и тихо. - Они не станут свободными без меня. Просто выберут на мое место нового бога. Ничего прекрасного, равно как и чудовищного не произойдет. Все продолжит жить во своей естественной логике. По природе первородного греха. Лайт удерживает от падения свою сестру, вдыхая запах ее волос. Рубашка Лайта мокнет от слез Саю. И его рука случайно сталкивается к с рукой Тэру, стоящего совсем вплотную к спине девушки. - Покушения нельзя было избежать. - Он уже почти успокаивает содрогающуюся в рыданиях сестру, прижимая ее все сильнее к себе, почти сдавливая. - Я - новый среди богов. И не думал, что оставляя одну из каст без своего бога, лишу их надежды. А я ведь и вправду желал добра этим людям. Кира не может иначе. - Бог должен быть триедин. - Снова Миками понимает его без слов. - Прости меня, брат. - умоляет Саю, поникшая, как сломанная кукла. - Запиши меня в свою Тетрадь, если желаешь. Подари мне свободу. - Свободу дарует только молитва. - отвечает ей Лайт, поднимая ее заплаканное лицо, за острый подбородок. Саю чувствует горячие руки Миками на своем теле, послушно выгибаясь навстречу. Ее собственные руки убирают пряди со лба Лайта. Красивого, высокого. Такого божественного. И неожиданно для себя она скажет. - Помолимся. Это не был грех. это была молитва. В Эдеме не действуют правила. Древо познания более не обвивает змий искуситель, так, как обвивают Саю сильные руки двух мужчин, даря наслаждение, ничего общего с греховным не имеющее. Она готова принять любую боль, что бы очиститься, и тихо всхлипывает, когда они входят в нее одновременно. Лайт лежит под ней, силой и покорностью бога всепрощающего. Миками, тяжело дыша, движется в ней сзади, нависая над плечом, словно он святой дух. Или ангел смерти? Она разрывает их поцелуй, когда они тянутся друг к другу, минуя ее словно Берлинскую стену, и соединяясь с ней, словно она их общая плоть. И они принимают ее, касаясь губами, зубами, с жадностью, ее горячего языка. И греха в этом и правда нет. Потому что они Триедины. Бог - это прощение. А свобода воли - не более, чем глупость, придуманная людьми.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык: