Собери меня по кусочкам

Неприятная, разрывающая такую спокойную, приторно-сладкую тишину, трель будильника больно била по вискам, что заставляло с трудом, но всё-таки проснуться. Яркий солнечный свет сразу ударяет в глаза, ослепляя их и заставляя зажмуриться. — Ебаные шторы, почему вас нет, когда вы так нужны, — рычит Антон и, чертыхаясь, накрывается одеялом с головой. Будильник так и продолжал уже по которому разу издавать столь неприятные звуки, от которых хотелось взять и разбить это чертово изобретение человечества об пол. Кое-как на ощупь Шастун выключает эту злосчастную шайтан-машину и резко, хватаясь за установленный поручень, садится, дабы это треклятое солнце не выжгло ему глаза. Голова сразу даёт о себе знать и кружится от такого неожиданного действия, в висках начинает неприятно пульсировать, отдавая куда-то в затылок. Просидев так пару минут, Антон понимает — пора вставать. Запускает пятерню в волосы, делая своеобразную прическу и, перебравшись на коляску, что тоже удаётся только со второй попытки, отправляется в ванную. От увиденного в зеркале он знатно ахуевает: опухшие красные глаза, огромные мешки под ними, в которых можно было перевозить минимум картошку, бледное лицо, сухие, потресканные губы, слившиеся с цветом кожи — вылитый Кощей Бессмертный, замка только не хватает. — Пиздец... — резюмирует Шастун и берётся хоть как-то исправлять тот ужас, который сейчас он узрел. Не спать всю ночь — было ужасной затеей. Жутко хотелось вновь очутиться в такой тёплой мягкой постели и продолжить убивать во сне каких-то орков, но, увы — не судьба. Раньше думать надо было, когда в философские мысли погружался до пяти часов утра. Немного поколдовав над собой, он решает, что хватит: лучше все равно не сделаешь, а пользоваться всякой женской поеботой, вроде тонального крема или масочек — Антон не собирается. Он же не баба, в конце концов. Ещё раз отмечает, что мало чего изменилось, и выглядит он все также хуево, машет рукой и со словами: «И так сойдёт» — двигается в сторону кухни. Первое, что бросается его взору — стоящая и готовящая, судя по запаху, что-то безумно вкусное женщина в бирюзовом длинном халате с пучком на голове, которая напевала какую-то песню из репертуара Пугачевой. «Блины...» — отмечает Антон, подъезжая ближе к матери и вдыхая этот аромат свежеприготовленного блюда. Он любил домашнюю кухню: все эти борщи, пирожки, торты — он готов был есть это вечно, пока не лопнет, слишком уж ему нравилось. — Ой, доброе утро, Тош, я и не заметила, как ты проснулся, — оборачивается на звук Майя. — Как ты? Как спалось? Как чувствуешь себя? — заботливо проговаривает она, проводя рукой по плечу сына. — Все хорошо мам, не поверишь, спал как убитый, — врет Антон — не хочет он слушать нотации о том, что нельзя так насиловать свой организм, совершенно не давая ему отдыха, ему все это уже давно по горло. — Меня же отец отвезёт в институт, да? — Отец... — она прерывается, чувствуя странный запах похожий на запах... гари? — Твою же мать! — мигом подрывается к плите женщина, и ей открывается прекрасная картина: чёрный прилипший к сковороде блин. — Черт возьми! — пытается сгрести лопаткой горелки угольного цвета, но, обжегшись, понимает, что очищать раскалённую сковородку — так себе идея. — Что ты там говорил, Антон? — вздыхает она, бросая объект её мучений в раковину. — Ах, да, конечно... отец отвезёт тебя, об этом и речи быть даже не могло! — вспоминает Майя вопрос сына и принимается накладывать еду в тарелку Антона. Шастун же сразу принимается за трапезу, решив, что нужно быстрее заткнуть рот едой, пока Майя не продолжила так называемый «допрос», ведь правило — «когда я ем — я глух и нем» — никто не отменял. Он ненавидел все эти каждодневные разговоры, в которых постоянно присутствовала жалость — чувство, максимально отталкивающее его, потому что именно она перекрывает все остальные эмоции. Из-за этого Антону казалось все каким-то искусственным, он не мог увидеть настоящего отношения к себе, а на жалости, как говорится, далеко не уедешь. Знает, что это такое. Убедился на собственном опыте. Конечно, это не касается его родителей, но он отчетливо понимает, почему они жалеют его и пытаются настроить на оптимистичный лад. Майя и Андрей стараются скрыть свою боль, своё отчаяние, чтобы Антон этого не видел, иначе он будет винить себя в том, что его родители не могут сполна радоваться каждому мгновению жизни. Но они даже не догадываются, что Шастун уже себя винит: он настолько сильно загнал себя в темную одноместную пещеру с разрывающими мыслями, что просто медленно, но верно идёт ко дну, ему не хватает только какого-то решающего толчка. Знаете, это как торт на день рождения, который полностью готовый стоит на столе с зажженными свечами, остаётся только задуть их, и все — конец...

***

— Антон, ты точно уверен, что тебе необходимо досрочно выйти из академического отпуска? — аккуратно спрашивает Андрей, помогая сыну пересесть с пассажирского сиденья машины в коляску. — Я... — он задумывается на несколько секунд и вспоминает причины такого серьезного решения. Если коротко — заебало ничегонеделание. Все, чем он занимался каждый день — читал и думал. Интересно, не правда ли? Начинать сходить с ума от терзающих его мыслей, что может быть лучше. Чтение, конечно, хоть как-то отвлекало в больнице, но его хватало ненадолго. А вчера по приезде в новый дом он окончательно убедился в правильности своего решения: не будет он сидеть в этой своеобразной тюрьме сутками, — Уже говорил тебе, что сразу после выписки вернусь на учебу. Да, я, конечно, ожидал пойти на своих двух в институт, но не всегда наши ожидания оправдываются, — твёрдо проговаривает Антон, оглядывая здание университета. Юноша не был тут всего несколько месяцев, а такое ощущение, что он — абитуриент, который впервые приезжает сюда на экскурсию. Все такое незнакомое, но одновременно и родное кругом — такие странные ощущения, но они скорее приятные, чем нет. Внутри все также осталось по-прежнему: сыплющаяся штукатурка, перегоревшие лампы, длинные коридоры, серая плитка на полу, засыпающие охранники, вечно спешащие студенты, сосредоточенные преподаватели. Антон был, на самом деле, рад вернуться сюда, он признаётся себе — скучал... по учебе, по месту, даже по людям, которые вмиг стали ему не приятны. — О, Шастун, я уж думал, что ты не приедешь, — выводит его из «транса» знакомый голос. Ректор... Антон отмечает, что мужчина практически не изменился, лишь, может быть, ещё больше поредели его волосы. А так, все такой же — невысокий, кареглазый мужчина средних лет с вечно выпученными глазами и какими-то дурацкими подколами — пожалуй, на этом все. В целом ничего интересного сказать о нем было нельзя: в каких-то громких скандалах он не участвовал, в грязных делишках замечен не был, наоборот, пытается быть полезным для студентов, всячески помогая им. — Станислав Владимирович, здравствуйте! Ну, как же я мог не приехать, столько всего пропустил, хочется быстрее наверстать, — улыбается Шастун, не сводя глаз с мужчины. — Шастун и учеба? Вот уж не думал, что я когда-то поставлю твою фамилию рядом с этим словом, — кладёт руки на грудь Стас, наигранно удивляясь. — Ладно, пошли в мой кабинет. Нужно бумаги заполнить, и можешь быть свободен, а со следующей недели уже учеба.

***

Антон не был готов находиться в кабинете ректора так долго, но сам виноват: хотел институт — вот и получай. Но надо признать, что вышел он из учебного заведения с улыбкой, искренней улыбкой, впервые за несколько месяцев. Антон был рад вернуться на учебу, даже не смотря на неприятных людей, которых видеть совершенно не хочется, но тут ничего не поделаешь: они идут в комплекте ко всему, по умолчанию, так сказать. — Антоха? Надо же! Каким ветром? — громко кричит, как казалось на этот момент, самый противный голос в мире. Шастун сразу же узнал обладателя столь звонкого голоса, но решил сделать вид, что не слышит. Меньше всего сейчас он хочет разговаривать с этим человеком — слишком противно. Антон уже было схватился за рычаги коляски, чтобы уехать к херам подальше от университета и появиться здесь в назначенный срок, через неделю. Но рука, упавшая на его плечо, останавливает столь сильный порыв. — Здарова, Тох! Чего не отзываешься? Совсем не слышал меня? — хлопает этой же самой рукой парень. — Ой, Дима, привет! А ты звал? Не, я не слышал. Я, вообще, спешу, к великому сожалению, — наигранно расстраивается Антон, делая лицо как можно серьёзнее — нужно же соответствовать образу занятого человека, коим он себя пытается выставить. — А, конечно, беги… в смысле… поезжай… ну, ты меня понял, — Журавлев отпускает руку, доставая вторую из кармана и чешет затылок, поняв, в каком положении оказывается. Нет, конечно, это у него не самый грандиозный проеб, были и более изощрённые, но в пятерку войдёт точно. — Понял, Дима, понял, — хлопает глазами, мечтая исчезнуть отсюда сию же секунду, и начинает движение к выходу за пределы территории вуза. — А-а-антон, подожди, — окликает Журавлев, — Ты прости за то, что я… — Не надо, все давно в прошлом, я не держу зла, — останавливает его Антон, так и не дослушав фразу. А зачем собственно? Он и так знает, что тот может ему сказать — не хочет слушать одну и ту же пластинку по кругу. Проходили. Знаем. Шастун гордо поднимает голову и уезжает. Противно. Мерзко. Пусто. Больно. Снова судьба решила поиграть с ним, подсунув бывшего лучшего друга, с которым они знакомы ещё с самых пелёнок. Один детский сад, одна школа, один университет — все приятные воспоминания вмиг омрачились темной жижей из лицемерия и лжи.

***

Темные незнакомые переулки сменялись один за другим, словно кто-то быстро листал фотографии в фотопленке, даже не обращая внимания на их содержимое. Вокруг гул машин, музыка, доносящаяся из различных заведений и соединяющаяся с ним в один большой комок шума, который бьёт в голову и создает неприятную пульсацию в висках. Сейчас Антону было плевать на все, он просто хотел скрыться от всех, остаться наедине с собой, опять закрыться в себе и своих мыслях — что делал он регулярно. Жутко хотелось курить, он, правда, бросил, обещая родителям больше не делать этого, но сейчас было как-то похуй. Непреодолимое желание втянуть в себя такой успокаивающий дым было слишком сильное и манящее. Но сигарет у него не было, как и денег, на которые их можно было купить, если, конечно не считать тех пяти рублей, что завалялись в кармане брюк. И, обматерив все на свете, он решает ехать в каком-то неизвестном направлении — где окажется, там окажется — заебало. Останавливается Антон лишь тогда, когда понимает, что находится на мосту, а его телефон беспрерывно повторяет одну и ту же мелодию по несколько раз. Родители… Волнуются, наверное, а ты, мудак, не отвечаешь… Только и делаешь, что думаешь о себе… Жалеешь себя… А родителей кто твоих пожалеет? Горбатятся ради тебя, пытаются угодить во всем… Неблагодарная сволочь… Антон выключает телефон, так и не ответив на многочисленные звонки. Мысли накатывают одна за другой словно волнами. Он пытается бороться с ними — не выходит. Они яркие, точные, меткие, прямо в самое яблочко. Он — ничтожество… Последняя капля в доверху наполненный кувшин, пути назад нет. Так продолжаться не может. Это не его жизнь, чья-то чужая, но точно не его. Нужно решиться, и он решается, не оставляя себе шансов. Это точка. Финал. Без поворотный. Без оговорочный…