the Slackers club

До четырнадцати лет Берген казался Еве чем-то сродным огромному мегаполису вроде Нью-Йорка или Лос-Анджелеса: торговые центры, куча разных кафе и ресторанов, парки и многоэтажные дома. Рыжая всегда млела перед высокими зданиями, которые казались ей величественными, даже если это был простой жилой дом. Она мечтала о том, что переедет от родителей в одну из многоэтажек в центре Бергена и даже как-то раз ездила туда с целью выбрать то самое место, которое сделает ее счастливой. Но в пятнадцать лет жизнь Квииг сделала резкий поворот в другую сторону: дедушка, что половину жизни заменял ей отца в семье, умирает; мать напрочь забывает о ее существовании, подавая признаки жизни лишь заполненным холодильником; а любимый папочка с головой уходит в новую семью, забывая, что у него была другая жизнь до появления новой жены. Тогда Ева поняла, что все в этом городе пропитано болью и воспоминаниями, от которых хотелось избавиться. Именно в ту зиму почти пять лет назад она прошерстила все страницы в интернете о возможности переезда в Осло и поступления там в университет. Ева искала путь избавления от старой жизни и нашла его в новом месте. Автобус проезжает мимо огромной таблички «BERGEN», и кошки на душе Квииг просыпаются. После четырех месяцев в Осло Берген казался другой жизнью, старой главой книги, которую давно прочли и забыли, как не пригодившийся школьный материал. Все в ней теперь противилось прежним чувствам обожания родного города: старые дворики выглядели неухоженными; дома на берегу самыми обычными; пятиэтажные здания не могли сравниться с теми высотками, куда ее водил Крис; да и сам город казался ей маленьким пучком земли с населением в почти три сотни тысяч человек, когда в Осло проживало в два раза больше. Несмотря на плохие вещи, которые успели случиться с ней там, Восточный квартал казался ей куда ближе, чем привычный стенд с желтыми буквами в центре города. Может, дело было в другом? Не в многоэтажных зданиях или количестве жителей, а в людях, которые проживали в этих городах? По правде говоря, Ева бежала не от Бергена, она бежала от матери и тех цепей, в которые Анна-Марит заковала свою дочь. Теперь Осло был тем местом, где она чувствовала себя дома, в безопасности и на свободе. Все мысли об этом городе невольно влекли за собой Криса. Хотя, стоило ли врать самой себе? Он не уходил из ее головы, а просто иногда делала шаг в сторону, давал подумать о чем-то другом, но потом эгоистично возвращался назад. Усмехнувшись, Мун откидывает голову на сиденье: все дороги вели в Рим, а все мысли в ее голове к Шистаду. Возможно, это плохо быть настолько зависимой от человека, но что могла сделать Квииг, если ее единственной заботой был этот кареглазый шатен? За окном уже мелькали здания, ведущие к привокзальной площади. Дальше Ева вызовет такси и отправится к матери домой, ведь предложение о том, чтобы забрать ее со станции, Квииг отклонила, так как хуже, чем Анна-Марит, водила только шимпанзе или пятилетний ребенок. Привокзальная площадь встречает девушку привычным видом, все тем же полуразбитым асфальтом и противным запахом машинного масла, от которого хотелось прикрыть чем-то нос. Поправив сумку на плече, Квииг усмехается: четыре мясца назад она наполнила рюкзак до скрежета молнии, лишь бы увезти все нужное в Осло и уже никогда не возвращаться, но теперь Ева снова в Бергене, а за плечами тот самый походный рюкзак, в котором было немного вещей для ночевки и поездки обратно в Осло завтра. Ева стоит недалеко от главного входа в здание и жмурится от всего того же неприятного запаха, ну где же это такси? Она в очередной раз запускает руку в задний карман джинсов, чтобы достать телефон, однако пальцы рыжей уже порядком окоченели и не слушались. Гаджет выскальзывает из ее хватки также быстро, как сама Мун убегала отсюда осенью. - Черт! – шипит под нос Ева. Своим высказыванием Квииг привлекает внимание женщины, что стояла в нескольких метрах от нее вместе со своим ребенком. В глазах незнакомки сначала читается удивление, а затем недовольство. Показательно цокнув, она отворачивается от рыжеволосой, на что Ева только фыркает – вот он, все тот же старый Берген, где все друг друга знали и не боялись осуждать. Мун замерзшими пальцами поднимает телефон, который приземлился на асфальт. Из ее рта вырывается только тихое: «Твою ж мать…», что явно не могло целительно подействовать на железяку и склеить трещины. Экран ее телефона, который и так слишком много видел в этой жизни и уже имел пару полос, проходящих по краям, был окончательно уничтожен: три большие трещины разделяли его на неизвестные рыжей геометрические фигуры, от чего всмотреться в написанное было достаточно тяжело. Квииг топает ногой от злости, зажмурив глаза – не прошло и десяти минут ее пребывания в родном городе, как количество проблем уже начало расти. Благо, такси подъезжает вовремя, нарушая планы Мун устроить выброс негативной энергии посреди вокзала. Хотя Квииг сомневалась, точно ли это нужная ей машина, ведь она не была характерного желтого цвета, лишь старый потрепанный седан, который отличала табличка с черными квадратиками на крыше. - Здравствуйте, - произносит девушка, усаживаясь внутрь и сразу попадая в тепло, - Вестлэнд, Тродхауден семнадцать. - Ева Мун? Квииг инстинктивно поднимает голову, услышав свое имя. Перед ней на водительском сидении оказывается человек, которого она не могла не узнать. - Мистер Фоссбаккен? – голос Квииг звучит не менее удивленно. Омар Фоссбаккен был ничем не примечательный мужчина средних лет. В свое время его предпринимательская деятельность давала ему хорошую прибыль, от чего он числился среди состоятельных жителей города, зарабатывая на супермаркетах шаговой доступности. Людде Мун и Омар Фоссбаккен в прошлом были одноклассниками и остались хорошими приятелями на всю жизнь. Квииг на протяжении всего детства общалась с мистером Фоссбаккеном больше остальных друзей отца, с которыми он регулярно устраивал просмотр спортивных матчей у них дома по воскресеньям. Однако черная полоса его жизни началась примерно тогда же, когда и у отца Евы. В один месяц в Бергене появилось больше десятка супермаркетов сети «Mister Lav Pris», которые составили слишком серьезную конкуренцию предприятиям Фоссбаккена, и бизнес рухнул. Отец рыжей совсем разорвал связь с Омаром, и Квииг уже не надеялась на привычные вечера мужской компании в их гостиной, но вскоре, когда Еве пришлось перейти в другую школу из-за невозможности оплаты обучения в ее первой, она обнаружила, что у ее одноклассника была точно такая же фамилия. Магнус Фоссбаккен был так безумно похож на своего отца, что у Квииг тогда не осталось никаких сомнений, и в самый первый день обучения в новой школе он стал ее другом. Так Мун и попала в компанию, где встретила свою первую школьную любовь, лучших друзей и подруг, которые позднее повернутся к ней спиной… - Каким ветром тебя вновь занесло к нам? – мужчина выглядел счастливым от такой неожиданной, но приятной встречи. – Анна говорила, что ты теперь учишься в Осло. А я всегда знал, что ты – птичка большого полета! Ева не может сдержать улыбки от его слов. Мистер Фоссбаккен всегда называл ее мать Анной, а не Анной-Марит, чем раздражал женщину, а еще постоянно утверждал отцу с самого ее детства, что все эти краски и кисточки «нарисуют ей будущее». - Да, я учусь в академии искусств Осло, а сюда приехала на рождество. – отвечает рыжая, чувствуя легкую неловкость, возникшую из-за долго отсутствия встреч. - Это немного неожиданно, знаешь. – мужчина отворачивается, наконец-то вспоминая, что ему требовалось отвезти Квииг домой. – Не думал, что ты еще когда-нибудь вернешься сюда. - Я тоже не думала. – хмыкает Ева, переводя взгляд за окно и меняя тему разговора. – Так что у вас тут? Все по-старому? - Здесь абсолютно те же люди. - усмехается Омар. – В нашем Бергене, особенно в Вэстлэнде, все также, как и было до твоего отъезда. Даже никаких новых соседей, о которых можно было бы пособирать грязные сплетни. - Похоже, никто не собирался уезжать отсюда, кроме меня, - улыбается Квииг, порой поглядывая на мужчину в зеркало заднего вида, - как Магнус? - Этот чертенок выклевал мой мозг, словно коршун, но все же поступил туда, куда захотел он, а не я. - Это ведь Магнус. – по-доброму улыбается Квииг, которую грели воспоминания о старом друге. – Я помню, что он долго не мог выбрать. И где он сейчас? - Военно-морская академия. – отвечает мужчина, поворачивая в сторону Вэстлэнда. – Я хотел, чтобы Магнус пошел в Норвежскую школу экономики, может, он бы смог вернуть мой прежний бизнес к жизни. Даже Юнас поступил туда, и я пытался сыграть на этом, ведь они лучшие друзья, но Магнус уперся, словно ничего нету, кроме этих кораблей... Услышав имя бывшего парня, Квииг спешит сменить тему, чтобы разговор не остановился на Васкесе: - Как давно вы водите такси? - Уже целых два месяца. – взгляд мужчины тускнеет. – Количество моих супермаркетов сократилось до двух, и этого хватает, чтобы прожить мне и моей жене, но Магнус… Я делаю это только ради него. - Вы очень хороший человек, - спешит подбодрить его рыжая, видя, как этот разговор отзывался болью у Омара, - мой отец один из самых высокооплачиваемых адвокатов в Осло, но он ни разу не дал мне и кроны. - Я ничего не слышал о Людде вот уже три года. – со вздохом отвечает мужчина, останавливаясь около нужного дома. – Но не суть. Ты надолго к нам? Я и Беннет были бы рада увидеть тебя у нас. - На самом деле, я уезжаю уже завтра в обед. Не могу долго оставаться здесь. – отвечает рыжая, неловко пожимая плечами, однако Омар, знавший ее жизнь, понимал ситуацию. - Ты не обязана. – обернувшись, говорит он. – Я передам всем самый большой «Привет», но если все же решишь, то заходи. Магнус тоже здесь на каникулах. - Спасибо, что подвезли. Сколько с меня? - Ни кроны, дорогая. – отвечает Омар, сразу замечая протестующий взгляд Мун. – Возражения не принимаются. Это поездка намного дороже для меня, чем деньги. Улыбнувшись, девушка еще раз благодарит его, кратко прощается и выходит из машины навстречу морозному холоду и неизвестности. Берген никогда не был тем городом, где требовалось надевать шапку или шарф, но тело рыжеволосой охватывает озноб лишь при взгляде на дом. Здесь по-прежнему местами были отколоты камни от дорожки; тропа, протоптанная к дому по снегу, вела все к той же массивной белой двери; на окнах весели прежние шторы; а около входа на участок стояли большие глиняные вазы. Все было так, будто с момента ее переезда, сюда никто не приходил, а жизнь в доме замерла. Еве было странно осознавать, что в Бергене все шло своим чередом, ведь по ее ощущениям прошло так много времени, столько событий произошло в ее жизни. Сумка на плече неприятно оттягивала своей тяжестью вниз, напоминая рыжей о том, чтобы поскорее скинуть ее. Ева поднимает руку, чтобы свериться со временем на наручных часах – 18:26. Неизвестный гость, с которым Анна-Марит пообещала познакомить Квииг, должен был прибыть ровно в семь вечера, поэтому получаса наедине с матерью ей должно было хватить с лихвой. Последний раз взглянув на двигающиеся стрелки, Мун уже хочет опустить руку, однако цепляется взглядом за родинку на запястье. Как-то раз они с Кристоффером обнаружили, что если поставить их руки вместе, то на запястьях вырисовывался ковш большой медведицы. В тот день Шистад сказал ей, что даже звезды говорят об их совместной судьбе, а Ева лишь усмехнулась и поцеловала его. Вздохнув от боли наплывших воспоминаний, рыжая вбирает побольше воздуха и решительным шагом направляется к входной двери. Пару нажатий на кнопку звонка у двери, глухой стук сердца в груди и гулкие шаги матери за стеной. Три, два… - Привет, дорогая! – на пороге появляется Анна-Марит с кухонным полотенцем в руках. – Скорее проходи! Мун отвечает лишь краткое: «Привет» и переступает порог с улыбкой на лице. В конце концов, это праздник. «Праздник. Рождество. Волшебство.» - как мантру повторяла Квииг в своей голове. Наверняка матери было тоже сложно пойти на этот шаг, ведь на той встрече в кафе она видела настоящее сожаление на ее лице, а не то притворство, что жило в глазах Анны-Марит многие годы. - Если я сейчас не выключу духовку, то рождественский хлеб сгорит! – быстро тараторит женщина, а затем исчезает из коридора также быстро, как и появилась. Ева скидывает рюкзак со своего плеча прямо на пол, удивленно окидывая взглядом свой прежний дом. На шкафчике для обуви висел маленький красный носок, на вешалке для верхней одежды была линия гирлянды, а над входной дверью висела мишура дугой. Скинув теплые кроссовки, предназначенные для носки зимой, девушка также стремительно скидывает свою короткую дутую куртку, даже не отрывая взгляда от всех этих праздничных украшений. Быстрым шагом рыжая проходит в гостиную и замирает на пороге: идеальная чистота, в воздухе витал запах печеного хлеба, а все стены и поверхности были по-праздничному украшены, но все внимание Квииг завлекает елка. Украшенная игрушками в цветах белого и красного, она стояла недалеко от окна, где привычно находилась во время праздников раньше, а на макушке горела большая звезда. - Я тут добавила немного праздничного настроения, - в проходе, что соединял кухню и гостиную, появляется мать, - правда мило? - Очень. – Квииг еле выдавливает из себя улыбку. Анна-Марит исчезает в коридоре, а у Евы ускоряется пульс: могла ли она что-то принимать? Такая мысль давно закралась ей под черепную коробку, но рыжая до последнего хотела отрицать это. Это была не ее мать, а какая-то чужая женщина. Настоящая мать Евы не спрашивает ее о том, где она ночевала, обедала ли сегодня, не украшает дом на праздники и не называет ее «дорогой». Последний раз она так улыбалась ей в детстве, когда гладила щеку пальцами или заплетала косы. Вздохнув поглубже, рыжеволосая натягивает улыбку и проходит на кухню, где во всю шла готовка, и сервировался стол. - Тебе нужна помощь? – с напускным энтузиазмом спрашивает Ева. - Нет, я почти все уже приготовила, так что отдыхай. – отвечает Анна-Марит, нарезая овощи. – Может, тебе следует переодеться во что-то другое? Вот она – настоящая сущность мамы. Как бы та не пыталась прикрыть ее любезностью или вежливостью, но никак не могла избавиться от этого. Женщина была недовольна ее внешним видом: высокий пучок на голове, толстовка пастельно-желтого цвета и черные джинсы. Не празднично, не официально, не так, как хотелось бы Анне-Марит. Глупая улыбка от осознания этих вещей прорывается на лицо рыжей, но она удерживает ее в узде, отводя взгляд в сторону. Ева уже хочет развернуться, как вдруг понимает, что на столе была сервировка на четыре персоны. Четыре…? - Мам, а почему так много тарелок? – рыжеволосая старается сделать максимально безучастный вид, когда задает этот вопрос. Женщина оборачивается к дочери и одаривает ее таким жалостливым взглядом, что у Евы сразу спирает дыхание. Что, мать вашу, происходит? - Что ж, я ждала этого момента, - будто разговаривая сама с собой, говорит Анна-Марит, откидывая кухонное полотенце в сторону, - я говорила, что хочу познакомить тебя кое с кем. Это мужчина. - Я была бы удивлена, если бы ты – сущая противница ЛГБТ – привела домой женщину. – взгляд Квииг становится серьезным, и она складывает руки на груди. – Но я, ты и «кое-кто» - это три человека. - Его зовут Хоук, - со вздохом начинает та, - но у него есть дочь от первого брака. Я прошу тебя проявить твой максимум любезности и вежливости. Побудь хорошей девочкой хотя бы сегодня. - Что? У рыжей застывает выражение удивления на лице. И, по правде говоря, Ева не знает, что приводит ее в шок больше: то, что сейчас к ним в дом заявится неизвестный мужчина с какой-то девчонкой, или то, что мать сказала ей такое? Хорошей девочкой? Имела ли она ввиду ее побег из Бергена? Квииг пару раз открывает и закрывает рот, пытаясь что-то сказать, но ничего не выходит, и женщина перебивает ее намерения: - Пойди переоденься в своей комнате. Они скоро придут. Насупившись, Ева разворачивается и стремительным шагом выходит из кухни. Она хватает сумку, что осталась лежать возле порога, а затем быстро спускается по лестнице, что вела в ее комнату. Девушка специально со всей силы наступает ногами на пол, создавая шум топота ног, который всегда раздражал Анну-Марит. Похоже, все начало возвращаться на своим места: десять минут и в их с мамой кармане уже одна ссора. Ева замирает перед дверью, что вела в ее комнату. Она неслась сюда на парах взбешенности, но остановилась, осознав, что происходит. Почти все двадцать лет ее жизнь была сосредоточена там, за дверью. Она делала перестановки, вешала плакаты, расставляла разный декор и делала все, чтобы там чувствовать себя в комфорте и безопасности. Так и было. Единственное место, которое вызывало у нее теплые воспоминания в этом доме - ее комната. Со вздохом Квииг нажимает на ручку двери, искренне надеясь, что мать не заглядывала туда в ее отсутствие. В комнате царит мрак, который рассеивала лишь небольшая полоска света из окошка под потолком. Легкая прохлада и абсолютная тишина, словно вакуум, царили здесь. Это определенно то, за что Ева любила свое место – она будто оказывалась вдалеке от внешнего мира и могла посвятить время себе и своей жизни, а не ссорам родителей и школьным урокам. Все тот же плакат с Куртом Кобейном на стене, фотографии над кроватью, плетеный шкаф и зеркало в углу. Мун подходит к комоду, на котором раньше хранила школьные тетради, и проводит пальцем по его поверхности – не было ни пылинки. Вздохом рыжая пытается подавить поднимавшееся в груди раздражение, и, к счастью, у нее это получается – ну и что, что мама заходила сюда? По крайней мере, она ничего не трогала, а лишь убралась. Но зачем? Неужели она считает, что Мун позволит кому-то чужому войти в ее обитель? Никогда. Квииг плюхается на кровать, на которой был лишь старенький меховой плед – постельное белье и саму постель Квииг тогда увезла в Осло. Сегодня ночью ей потребуется соорудить что-то для ночевки. Ее дыхание понемногу восстанавливается, и все тело Евы понемногу обволакивает то чувство спокойствия и комфорта, что грозило унести ее в сон. Чтобы избежать этого, Мун тянется к карману, доставая телефон – два новых сообщения. even_psyho5 «С рождеством, Ева! Надеюсь, ты проводишь этот праздник в теплом кругу» - слова Эвена вызывают непроизвольную улыбку на ее лице – он всегда был так мил с ней!

eva_mohn «И тебя тоже! Передай Исааку мои поздравления»

Квииг ставит парочку голубых сердечек, что сопутствовали в ее сообщениях, когда она общалась с парнями-геями. Могло ли это оскорбить их? Ева так не думала. Это было некой изюминкой использования тех эмоджи. ines_gars «С праздником, солнце. Расскажи, как ты? Надеюсь, ты не сидишь одна в своей квартире, медленно спиваясь? Оно того не стоит» - Ева усмехается, прочитав сообщение от подруги.

eva_mohn «С рождеством! И да, я не думала, что ты такого плохого мнения обо мне. Я не собираюсь спиваться. Мама позвала отметить праздник дома, поэтому я в Бергене. Свежий хлеб и красные носки на камине. Я в порядке» - ответ для Гарсии получается слегка скомканным, что полностью отражало ее состояние сейчас.

ines_gars «Мило. Постарайся никого не убить там и не забывай о заседании послезавтра. Увидимся» Рыжеволосая вздыхает, откидывая разбитый гаджет в сторону – железяку уже давно не спасти. Ей нужно буквально пару минут, чтобы восстановиться, прийти в себя и успокоить разбушевавшейся гнев внутри. Осталось только переодеться. Ева поднимается обратно в дом, когда до встречи неизвестных гостей остается меньше десяти минут. Анна-Марит вылетает из своей комнаты с желанием обрушить на дочь гнев из-за ее долгих сборов, но останавливается, видя ее. На Мун аккуратная рубашка свободного кроя в белом оттенке, воротник украшен разными блестящими камнями, а ниже юбка-карандаш из кожаной материи. Чтобы развеять слишком строгий образ, Ева распустила волосы и подвела стрелки на веках, расстегнула две первые пуговицы и не стала заправлять рубашку до конца. - Ты невероятно выглядишь. – произносит Анна-Марит, не сводя с нее взгляда. - Спасибо, - с тяжелым вздохом отвечает та, - ты тоже. Ева старается не думать о том, откуда у нее появились эти вещи. Квииг не могла похвастаться таким стилем в гардеробе, но купила этот комплект незадолго до ссоры с Кристоффером. Она надеялась встретить это праздник с ним в его квартире, поэтому приобрела наряд, в котором выглядела так утонченно и безупречно. В тот же день Мун взяла и красивое белье в одном из салонов, но сегодня, конечно же, надевать не стала. Это все было для Криса: одежда, приготовления, макияж. Только для Шистада, а не для матери и ее непонятных гостей… Когда раздается звонок в дверь, то Анна-Марит чуть ли не подпрыгивает на месте, сразу хватая дочь за руку и говоря: - Будь вежлива и учтива. Я два раза виделась с его дочерью, она замечательная, твоя ровесница, вы обязательно подружитесь. Мун ничего не отвечает, а просто кивает, стараясь сдержат волнение. Почему она вообще переживает? Вероятность того, что она еще когда-либо увидит ухажера матери почти ровна нулю, а его дочь – тем более. Выпрямив спину и вздохнув, Ева натягивает самую дружелюбную улыбку, которая была в ее арсенале. Мать же еще раз быстро смотрится в зеркало, а затем подбегает к двери, несколько раз прокручивая замок. Перед их лицами сразу же появляется темнокожий мужчина средних лет; он не было накаченным, но и пухлым Квииг бы не стала его называть. Карие глаза и радушная улыбка на лице сразу заставляют Анну-Марит растянуть уста в таком же выражении, но вдруг Ева замечает еще одного человека за спиной мужчины - ту самую девчонку, что была его дочерью. От неожиданности рыжая не сдерживает шокированного выдоха: - Кензи? В ту же секунду все четверо застывают в том положении, в котором стояли, а в доме воцаряется тишина. Мама и ее мужчина переводят взгляды на каждую из своих дочерей. Мун чувствует, как у нее сдавливает горло – опять она. Эта чертовка постоянно портила ей жизнь, а теперь она заявляется в ее дом со своим отцом? Темнокожая привычно задирает голову, складывая руки на груди: - Привет, Ева. - Вы знакомы? – наконец-то вмешивается отец девушки, переводя взгляд с Квииг на дочь и обратно. - Так, ну-ка бегом заходите внутрь, замерзните! – вдруг оживает Анна-Марит, задорным тоном приглашая гостей. Но Ева слышит – все слышит. Мама сказала это притворно весело, будто только что произошедшая ситуация ее нисколько не смутила, но Квииг слышала те нотки волнения, что так сильно выдавали ее. Гости проходят внутрь и сразу же принимаются снимать свои теплые куртки, повисшую неловкость прерывает мужчина: - Приятно наконец-то познакомиться с тобой, Ева, - мужчина подает ей раскрытую ладонь, - меня зовут Хоук, а это моя дочь – Маккензи. - Просто Кензи, пожалуйста. – тут же исправляет его та, натянуто улыбаясь. - Мне тоже очень приятно. – произносит рыжеволосая, пожимая протянутую ладонь и еле сдерживая себя от того, чтобы не отшатнуться в сторону. - Так вы, вроде как, знакомы? – мать Квииг предпринимает новую попытку выяснения обстоятельств. - Д-да, - отвечает Ева, но по-прежнему не сводит взгляд с Кензи, - мы работаем в одном клубе. - Я старший официант, миссис Мун. – тут же добавляет та, улыбнувшись. - Ох, просто Анна-Марит, дорогая. Принесите ведро и как можно скорее – Еву сейчас вырвет. Квииг готова поспорить, что чувствует настоящие рвотные позывы, когда мама называет Миртл «дорогой». Дорогая, черт побери? Это она подстроила ее кражу вместе с Алексой, а теперь была как-то связана с тем видео и опьянением Кристоффера! Рыжая еле сдерживается, чтобы не закричать на весь дом, кто такая настоящая Кензи Миртл. Женщина сразу же отправляет всех гостей за стол, глазами указывая дочери, чтобы она не стояла там посреди коридора, словно столб. Но Ева просто ничего не могла поделать – ее словно поразило громом. Насколько сильно вселенная издевалась над рыжей, что подстроила такое? Похоже, судьба изрядно постаралась, чтобы человек, который с первого дня ее работы в клубе ненавидит и унижает ее, оказался теперь в ее доме в Бергене, а отец Миртл был возлюбленным матери. Черт. Анна-Марит суетится вокруг стола, стараясь угодить каждому, без конца подавая то салаты, то отрезая тот самый рождественский хлеб. Ева ощущает себя так, будто переметнулась в прошлое, на тот самый обед у семейства Шистадов, где пружина неловкости и дискомфорта закручивалась внутри нее все сильнее с каждой минутой, заставляя рвано дышать. Глазами Квииг упирается в тарелку бледно-красного оттенка, стараясь сделать вид, что кусочек курицы и овощи волнуют ее куда больше. - Твоя мама так много рассказывала о тебе, Ева. – вдруг произносит Хоук, привлекая внимание рыжей. – Ты учишься в академии искусств, верно? - Да, все так. – отвечает Мун, выдавливая из себя улыбку. - Это замечательно. – говорит мужчина, закидывая в рот кусочек спаржи. – Я говорил Маккензи, что после школы не стоит пропускать год, но она меня не послушала. - Мы же уже обсуждали это… - тихо произносит темнокожая, опуская голову. Неожиданно в голове Мун проскальзывает мысль: а являлась ли Кензи той, за кого себя выдавала? В клубе ее авторитет был неоспорим из-за занимаемой должности, но здесь, рядом со своим отцом, который без конца называл ее Маккензи, девушка становилась буквально другим человеком. Что ж, если сама Миртл так мастерски прощупала ее болевые точки, то и Квииг не будет отставать. - Согласна с вами, мистер Миртл, - вдруг произносит рыжая, немного задирая голову, как это всегда делала темнокожая, - пропуск года после школы – пустая трата времени. После этого вообще не захочется учиться. - Ева, возможно, каждый должен сам решить свою судьбу... – произносит мама Квииг, стараясь за деликатной улыбкой скрыть неловкость. - Нет, нет, нет! – продолжает мужчина, жуя ту же курицу. – Она права. И да, пожалуйста, называй меня просто Хоук, к чему эта фамильярность? - Как скажете, Хоук. – отвечает рыжеволосая, специально выделяя имя отца Кенз. - Вообще-то, я взяла год, чтобы работать, накопить денег и обжиться. – продолжает гнуть свою линию темнокожая, все еще не притронувшись к еде. - Ева делает все эти вещи, но при этом учится. – уже серьезным тоном говорит отец Маккензи. - Кому налить клюквенного сока? – Анна-Марит вскакивает со своего места так сильно, что даже стул отодвигается. – Очень вкусный! - Ох, я бы не отказался! Мама уходит наливать обещанный сок, а Мун отпивает немного глинтвейна, смотря на Миртл поверх стакана. Один – один, дорогая. Весь ужин проходит, на удивление, в спокойной атмосфере. Кензи больше не предпринимает попыток «нападения» на Квииг, а лишь спокойно сидит, иногда порывисто оглядываясь на уведомления в телефоне. Хоук, дабы понравится дочери Анны-Марит, без конца рассказывает забавные случаи, связанные с его работой, иногда переключаясь на разговоры с женщиной. За этот час рыжая узнает, что Хоук Миртл – офицер полиции соседнего района от Вэстлэнда, любит американский футбол и частенько смотрит его на работе, живет в Бергене с самого рождения и не может устоять перед пончиками в шоколадной глазури. Анна-Марит, поначалу насторожившаяся поведению дочери, абсолютно расслабилась и просто наслаждалась вечером, радуясь, что Ева поддерживала всю беседу улыбкой. Внутри рыжеволосой творился настоящий шторм: лишь внешне она старалась сделать все так, чтобы никто не догадался о ее внутреннем состоянии. Да, Хоук, несомненно, был прекрасным человеком, и в какой-то момент Мун даже порадовалась, что спустя столько лет у матери наконец-то появился кто-то достойный, семейный, добрый и отзывчивый. Стыдно признаться, но Ева слушала все его рассказы в пол-уха – ей было не до этого. Кензи резко ослабила наступление, перейдя в оборону, а у Квииг желчь клокотала прямо в горле. Это все не принадлежало им: Хоуку и Маккензи. Не им. Вся эта праздничная атмосфера, украшения, рождественская елка и красные носки на камине. Это принадлежало ей, Еве. Это были воспоминания из ее детства; аромат хлеба, который Анна-Марит пекла для них с папой, а не для семьи Миртл; это Еве клали подарки под ту самую елку и ей включали песни Фрэнка Синатру и снимали на старую камеру ее нелепые танцы. Это все было для семьи Мун, которой больше не было. За все эти годы мать рыжей ни разу не удосужилась попытаться восстановить ту идиллию между ними, а теперь, когда появились эти незнакомые ей люди, то все вернулось. Будто как раньше. Квииг с болью в груди признавала, что ничего уже не будет как прежде, никогда. Когда ужин съеден, а стаканы пусты, то Хоук почти что прямо говорит о том, что он поможет убрать Анне-Марит со стола, а им нужно пойти в зал. У Квииг чуть ли не закатываются глаза – серьезно? Оставалось лишь в лицо сказать о том, что родители хотят, чтобы девочки пообщались наедине. Мистер Миртл не раз за вечер говорил, как было бы прекрасно, если Маккензи и Ева сдружаться, но обе девушки игнорировали эти слова. Теперь, когда они уже собирались уезжать, то родители предприняли последние попытки заставить дочерей найти общий язык таким образом. Мун стремительным шагом уходит из кухни в гостиную, чтобы сделать пару снимков их рождественской елки для Эскиля – он буквально забросал ее сообщениями за ужином, а телефон не переставал жужжать в заднем кармане Квииг. Триггвасон же, в свою очередь, прислал несколько фото с вечеринки, на которой находился вместе с остальными своими друзьями и, как выразился он сам, «потенциальным личным Сантой на сегодняшнюю ночь». - У вас тут миленько. – в проходе неожиданно появляется Миртл. Она зашла в гостиную так бесшумно, что на секунду Квииг даже испугалась, но не обернулась, а упорно делала вид, что занята своим телефоном. - Ага. – беспечно отвечает рыжая. Вздохнув, темнокожая движется к противоположному углу от Мун, подходя к камину. Раздражение было трудно сдерживать, но Кенз старалась изо всех сил, только ради папы. Только ради его счастья. - Мы никогда не вешали рождественские носки. – вслух произносит Миртл, надеясь, что так разрядит обстановку. - Не трогай! – резко вскрикивает Ева, но тут же осекается. – Пожалуйста. Не надо. Кензи выгибает свою тонкую бровь, но все же отходит от камина, усаживаясь на диван, складывая руки на груди и ногу на ногу. Мун воспринимает этот жест как приглашение, чтобы сесть рядом, и со вздохом принимает его, подходя к дивану. - Эти носки я сшила сама в четвертом классе. – вдруг говорит Мун, которая неожиданно почувствовала вину за свой вскрик. – Мама перестала вывешивать их после развода, и я думала, что она их выкинула. Но сегодня я приехала и увидела эти красные тряпки на камине. Аж горло сдавливает. – в конце фразы у девушки проскальзывает горькая усмешка, но она тут же переходит в наступление. – Значит, Маккензи? - Это мое полное имя. Мама всегда называла меня так, но после ее смерти я стала ненавидеть его, поэтому говорю всем, что меня зовут Кензи. – девушка произносит это с каменным лицом, а у рыжей все внутри делает сальто. Смерть? - Как давно она умерла? – зачем-то спрашивает Ева, всматриваясь впереди себя в те самые красные носки. - Четыре года назад. – Миртл тоже смотрела на камин, не пересекаясь взглядами с рыжей. – Она болела раком на протяжении нескольких лет. Потом у нее была ремиссия, но через полгода болезнь вернулась и все же убила ее. Теперь ты понимаешь, почему я так ненавижу тебя? - Ч-что? – Мун поворачивает голову в сторону Миртл, не понимая, какого черта она говорит. - У меня была прекрасная семья даже несмотря на то, что мама болела. – Маккензи тоже разворачивается к ней, испепеляя Еву своим взглядом. – Ее не стало, и мой отец решил, что больше никогда ни с кем не будет, потому что мама была главной любовью его жизни. Но тут появляется ваша семейка, растаптывая нашу с папой мирную жизнь в пыль. – девушка уже буквально шипит в лицо удивленной Квииг. – Твоя мама несколько раз показывала твои фото, и я в первый же день твоей стажировки поняла, кто ты такая. Ты специально выбрала этот клуб? Не удивлюсь если да, потому что подлость – твое второе имя! - Что ты несешь? – шепотом вскрикивает Ева, пододвигаясь ближе к Миртл. – Бред! Устраивать проделки - это про тебя, а не про меня, ведь ты с самого первого моего рабочего дня ненавидишь меня ни за что! - Ни за что? – возмущенно произносит та, но резко осекается, взглянув в проход. – Ни за что? Я узнала тебя! Узнала твое лицо и поняла, что это ты дочь женщины, которая испортила нашу жизнь! Рыжая не сводит взгляда с разъяренной Миртл, которая могла взорваться в любую минуту. Ее ноздри широко раздвигались при тяжелом дыхании, брови были нахмурены, а глаза грозили испепелить в любую секунду. Около десятка секунд у Мун уходит на то, чтобы понять, о чем говорила темнокожая. - Хочешь сказать, что все это время ты ненавидела меня из-за того, что наши родители вместе? – голос у Евы такой, что в любую секунду грозился сорваться и превратиться в плач. - Да, черт побери! – чуть ли не гавкает та. - Но… я не знала, что у моей матери есть кто-то. – шепотом произносит рыжеволосая, сразу же вызывая ответную реакцию у Кенз. – Мы почти не общались на протяжении многих лет, а в августе я сбежала из дома. Слышишь? Сбежала. – в уголках глаз Евы собираются соленые капли. – Я ненавидела свою мать за то, что она бросила меня, оставила на произвол судьбы. Лишь последний месяц она пыталась как-то восстановить нашу связь и даже пригласила на рождество. Я не хотела ехать, потому что обида настолько сильная, что ты и представить себе не можешь. – продолжает Квииг, а лицо Миртл так и застывает в удивлении. – В какой-то момент я даже решила, что она подсела на что-то – вдруг стала такая радостная и веселая, но потом я поняла, что такой ее делает кто-то. Она влюбилась в твоего отца, но я ничего не знала. Ничего. Темнокожая выглядела ошеломленной и немного испуганной, ее горло будто сдавило несколько рук сразу, но она спросила: - Ты не знала? - Я клянусь тебе, Кенз. – шепотом отвечает рыжая. Между девушками повисает пронзительная тишина, нарушаемая лишь звоном тарелок и голосов Хоука и матери из кухни. Осознание неожиданно настигает Миртл: на протяжении четырех месяцев она взращивала в себе ненависть к этой девчонке, подставляла ее и все ради того, что она даже не знала ничего о своей матери. Вдруг из глаз Маккензи начинают литься настоящие слезы, пропитанные болью и виной. Совесть понемногу начинала сжимать ее сердце. - Прости меня… - сквозь ливень слез говорит она шепотом. – Прости, пожалуйста… - Ты не знала, Кензи. – Мун чувствовала, как по телу прошла дрожь и наступил озноб, но изо всех сил держала слезы при себе. – Ты не знала… - Это не оправдание. – продолжала плакать Миртл. – Нет, Ева, нет. Я во всем виновата, прости меня, пожалуйста… - Я могу понять тебя, знаешь, - Квииг быстро смахивает упавшую слезинку, - я тоже не пылаю к вам любовью. Мне обидно. Обидно, что все эти годы я была не нужна матери, но теперь вдруг понадобилась из-за каких-то незнакомых мне людей. От осознания того, что меня ей было недостаточно, больно. - Нет, Ева, не говори так. – темнокожая уже во всю ревела. – Я во всем виновата, это я испортила тебе жизнь! - Я и так поняла, что кражу подстроила ты. – со вздохом отвечает Квииг и отворачивается. Она не хотела проникаться ее слезами и ощущать что-то хорошее к Миртл. - Это далеко не все. – говорит Маккензи, вытирая слезы. – Я должна рассказать тебе. Квииг настораживается от этих слов, но виду не подает, а лишь продолжает сидеть, всматриваясь во включенный камин. Кензи же вытирает слезы, прочищает горло и говорит то, что повергает рыжую в шок: - Ты забрала мою семью, и я решила, что значит могу забрать что-нибудь и у тебя, словно в гребаном боевике. Я распускала слухи, сплетни, но ты все равно продолжала всем нравится, все хотели быть твоими друзьями. Я завидовала твоей дружбе с Тейлор, Инес и Эскилем, вы словно девчонки из «Totally Spies». – грустная улыбка проскальзывает на ее лице. – Я надеялась выжить тебя из клуба, поэтому приступила к серьезным мерам. Я не знаю как, но мистер Шистад узнал о моей враждебности к тебе и сделал предложение, от которого я не смогла отказаться. - Крис? – вспыхивает Ева. - Нет, его отец, Эрлинг. Он говорил, что не желает видеть вас вместе. – отвечает Миртл, а у Мун все внутри замирает. – Мистер Шистад помог мне провернуть все с кражей: план, время привоза, как удалить нужные записи с камер. Всю грязную работу он взял на себя, а мне оставалось лишь забрать те банки. - Черт, как они попали в мою кабинку? – сердце в груди рыжей колотилось так быстро, словно у колибри. - Один раз ты поссорилась с мистером Шистадом, то есть Кристоффером, и плакала в раздевалке, а Тейлор успокаивала тебя. – у Мун перед глазами сразу предстают те воспоминания. – Когда ты бежала, то выронила ключ от своего шкафчика. Я не растерялась и взяла его отпечаток, а потом подбросила тебе в сумочку оригинал обратно. Поэтому в ту смену, пока ты работала, я подложила тебе пропажу, открыв дверцу уже дубликатом ключа. - Ты шутишь… - Я бы хотела, чтобы все это было шуткой… - из глаз Кензи вновь текли соленые капли. – Но больше всего мне стыдно за то, что мы с Алексой недавно сделали в кабинете босса… - Боже, нет… - тут же всхлипывает рыжая и прикладывает руку к лицу. - На той вечеринке мы решили, что окончательно выгоним тебя из клуба. Все знали, что вы вместе, но последнее время не разговариваете на работе, а, значит, между вами ссора. Мы… Нет, я решила воспользоваться этим. Мистер Шистад попросил принести выпивку, мы с Алексой выбрали бренди и подсыпали туда легкий наркотик. – на этом моменте голос у Миртл срывается, но она продолжает. – Ничего серьезного, просто вводит человека в невменяемое состояние и выходит из организма уже меньше, чем через десять часов. У Мун в голове вспышка молнии: Крис говорил, что был не в себе, но анализы на следующее утро в полиции оказались чистыми, значит, к тому времени в его крови уже не было наркотических веществ. - Он был невменяемым уже через полчаса. Я и Алекса пошли в его кабинет, чтобы осуществить задуманное. – Маккензи тяжело дышала, и ее голос дрожал. – мы немного раздели Кристоффера, чтобы было правдоподобно, а потом Алекса села на него. У них не было секса, но я сняла все так, чтобы этого не было видно. Мы подделали бейджик Тейлор, и я завязала Алексе волосы, чтобы они не попали в кадр. Потом мы быстро вернули все назад, а затем… - на этих словах Мун резко вскакивает, будто ее обожгли огнем, не сводя взгляда своих глаз с темнокожей. - Затем разблокировали телефон босса отпечатком пальца, потому что он по-прежнему спал. Отправили тебе сообщение и стали ждать. Алекса стонала, как только могла, чтобы ты услышала. После этого мы быстро удалили записи с камер и ушли. - Ты… Ты… - Мун пыталась подобрать слова, но пелена слез застелила все перед глазами. – Откуда ты взяла такое же кольцо как у Тейлор? - Я запомнила, как оно выглядит. – продолжала Миртл дрожащим голосом. – Когда Тей показывала его нам, то упоминала, что видела такое же в магазине. Отец Шистада подключился и помог найти мне такое же украшение. Я специально выронила его, но не надеялась, что ты найдешь так глубоко. - Ты… Мерзость. Я не знаю, что… Просто не знаю… - Еве не хватало дыхания. – Ты знаешь, что Кристоффером под арестом? Признайся сейчас, если ты тоже к этому причастна! Он в гребаной камере уже почти неделю, а его заседание только послезавтра. Признайся! – Мун уже не обращала внимание на то, что их могли услышать родители. - Я клянусь, что не знаю. Я не имею к этому никакого отношения. Поверь мне, прошу. – девушка не переставала плакать. - Ты мерзавка. Ты… Для тебя нет оправдания. - Я знаю это, знаю. Просто… Пожалуйста, пообещай, что мой отец об этом не узнает. Ты же слышала, он - офицер полиции. Если на меня заведут дело, то его выгонят с работы. Ева будто каменеет – не может сдвинуться или вздохнуть. Что она должна была сделать? Кензи растоптала ее любовь и отношения, почти заставила поругаться с самой близкой подругой, а теперь просила не заявлять на нее после подставы кражи, наркотиков и порнографических видео. Миртл вдруг встает, подходя к рыжей и беря ее за ладони своими холодными дрожащими пальцами: - Я не прошу тебя о прощении, я знаю, что это невозможно. Только не заявляй на меня, - произносит Кензи, а затем добавляет шепотом, - это разрушит мою жизнь. - Но ты уже разрушила мою. Квииг вырывает свою руку из ее хватки, не чувствуя никакого сострадания или боли к Миртл. Последний раз одарив ее взглядом, прежде чем убежать в свою комнату, Ева говорит: - Счастливого рождества, Кензи.