я не знаю, в чем природа ему отказала?

Вернувшись домой, я был ужасно зол. Сначала на Тургенева, что заварил всё это, затем на себя, что смог допустить подобное с его стороны, а потом и вовсе за то, что сам и не могу никак исправить случившееся. Я видел весь интерес и желание в глазах этих людей к моему творчеству. Я сел за стол и просидел час перед чистым листом. Все истории, что приходили мне в голову, казались мне скучными, а люди, участвующие в них, неживыми. Мне нужна была идея, малейшая зацепочка. Ничего не придумав, я лёг спать. Проснувшись по утру, я тут же сел за работу. Работа не шла. Мне удалось измарать пару листов, но они так же стремительно полетели на пол. Звуки улицы тянули меня туда. Я вспомнил, что когда-то великий оратор Демосфен, когда ему надо было написать речь к выступлению уходил в укромное место и сбривал себе полголовы, чтобы не было соблазна появляться на людях и отвлекаться от работы. Я даже взял лезвие в руки и подошёл к зеркалу. На меня смотрел оттуда щуплый, хилый молодой человек, с маленькими глазками, светлыми реденькими волосами и полный распущенности, бесконечной жалости к себе. Мне стало отвратно смотреть на себя, я бросил лезвие в раковину и кинулся на кровать. Сколько дней я могу задерживать публикацию, чтобы это не вызвало сомнений? Дня два, три от силы. Весь день я ужасно страдал от этого и ничего так и не шло мне в голову. Женщину, у которой мы квартировали, я прогонял, как только забирал у неё еду и свечи. Я лёг спать до прихода моего сожителя, а проснулся где-то около двух ночи. Я понял о чём писать и как. Достав уже расплывшеюся свечу, я стал быстро накидывать слова на бумагу. Утром меня разбудил Григорович, мой сосед. – Слушай, это и вправду, что сейчас надо, – он держал мои ночные записи в руках, – ты не в обиде, что я прочёл? – Рад, что тебе понравилось. Как думаешь, живо вышло? – усаживался я на кровати, обёрнутый в одеяло. – Да, но вот где она говорит, – и он показал мне строчку, – думаю лучше переменить на что-то вроде… – Нет, я не хочу ничего здесь больше изменять. Как есть, так и будет, – оборвал его я и стал одеваться. Я отправил это сразу Белинскому и попросил его в прилагающийся записке самому отнести в журнал, так как не хотел больше слышать ни единого мнения об этой повести. Пробыв весь день дома, к вечеру я получил две записки. Первая была от Белинского: «Хорошо, что снова взялись за перо. Но писано будто не вашей рукой. Я вас не узнаю. Вещь неплохая, но не ваша, а вам стоит писать так, как только вы одни и можете.» Его слова меня раздосадовали, но я и сам не видел себя в этой работе. Ныне же она и вовсе утеряна и не имеет ко мне никакого отношения. Вторая была от Тургенева: «Читал вашу новую повесть. Хороша. Предлагаю в честь выхода из вашей писательской хандры провести ближайшие летние недели у меня в деревне. Отвечайте скорей. Ваш дорогой друг И.С.» Я тут же намалевал ответ: «Благодарю за приглашение. Буду ждать с нетерпением. Ф.М.»

***

Перед моим уездом, я хотел отдать одну занятную книгу, что одалживал у князя N. Я уже был несколько раз у князя в квартире, но никак не мог привыкнуть к этому месту. Хоть он и был знатного рода, жил он бедно, возможно даже не богаче меня самого. Его квартира была на самом верхнем этаже и единственной на пролёте. В общей обстановке квартиры иногда попадались вещи и впрямь соответствующие его родословной, но слившись с окружающими предметами не казались уже частью роскоши. Самое удивительное, что сам он никогда будто и не замечал своей бедности и не чувствовал себя обделённым. – Уже возвращаете? Неужто так не понравилось? – удивился он, когда я просунул ему книгу в проходе. – Нет, что вы, так понравилось, что уже возвращаю, – он понял о чём я и улыбнулся. – Проходите. – Я на днях уезжаю, – сказал я, очутившись в комнате. – Куда? – К Тургеневу. В деревню. – Чаю? – я согласился, – Может деревня сумеет излечить вас от вашей болезни. Забавно, человек, что вовлёк вас во всё это, может быть и спасёт вас от этого. – Это не его вина. Любой другой мог пойти со мной, хоть я сам мог пойти, – я не любил, когда один из них наговаривал на другого; а вот они очень любили так делать. – Как и спасти мог любой. Как, впрочем, и вы сами. Я говорю лишь про стечение обстоятельств, не более. – Значит и вы могли, но не стали. Так где же ваша возможность? Он усмехнулся. – Вы про это вспомнили. Вот, получается и возможность. Я мог бы, но не стал. На всё моя полная воля. А вы-то идею не верно поняли. Это не делает из меня добродетеля, хоть мои поступки под руководством этой мысли и могут напоминать дела, продиктованные моралью и совестью, но это не так. Он разлил чай нам по кружкам и сел в кресло вековой давности напротив меня. – Если уж деревня меня не излечит, то я больше не знаю, что тогда способно на это, – пытался я возродить нашу беседу. – Вы сами, – как очевидное произнёс князь. – Вы будто сами были в такой ситуации. – Со стороны может показаться так. В моей жизни были и продажная любовь, и вино, и никотин, и опиум, но не скажу, что хоть что-то и в половину смогло увлечь меня так же, как и вас сейчас ваш недуг. А я, признаюсь, хотел тогда попасть в эту трясину. – Зачем же это вам? Люди бегут от этого, а вы сожалеете о том, что оно вас не поглотило. – Я хотел пройти через все «круги ада», испытать это всё на себе. А после, – он отпил из чашки, – воскреснуть. Нет, не смейтесь. Это не делает из меня верующего, но не отменяет мою любовь к красивым метафорам. Я хотел переродиться, испытать всё. Пройти через такое дно человеческой души, но суметь после выбраться оттуда. – И ваш диагноз: скучающий, изнеженный барчонок, – усмехнулся я. – Это в прошлом. Теперь меня занимают совсем другие мысли, – его лицо с насмешливого в тот же миг обернулось в серьёзнейшее выражение. В эти дни я узнал в разы больше о его прошлом, чем до этого за всё время нашего с ним знакомства.