Между Дьяволом и Морем 27

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Кантриболс (Страны-шарики)

Пэйринг и персонажи:
Канада/Украина, Канада/УПА!Украина
Рейтинг:
NC-17
Размер:
планируется Миди, написано 4 страницы, 1 часть
Статус:
в процессе
Отклонения от канона Психические расстройства Современность Асфиксия Грубый секс Хуманизация Курение Кляпы / Затыкание рта Засосы / Укусы Первый раз ООС Насилие Нецензурная лексика Кинки / Фетиши Драма Дарк Повествование от первого лица Hurt/Comfort Соулмейты

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
В семнадцать лет я получил диагноз с закомуристым названием — диссоцитивное расстройство идентичности. Я все еще помню выражение отца, когда два санитара, как дружные товарищи, слитно одели на меня смирительную рубаху и силком утянули в фургон с билетом в один конец. Теперь я свободен. Мне двадцать шесть и на бедре у меня твоя метка, а мой дьявол готов на все, лишь бы избавится от нее.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Работа писалась под впечатлением от фильма "Лекарство от здоровья".
Для антуража сойдет музыкальное сопровождение (хотя это никого не обязывает): XYLO – Between The Devil And The Deep Blue Sea.
Повествование идет от лица Украины.
Украине 26 лет на момент развития событий, Канаде - 28.

I.

17 июля 2019, 10:42
      Воскресное утро неимоверно хладит. С непривычки кутаюсь глубже в старый, потертый руками и лавками свитер и растираю продрогшие плечи. Дикий холод. Раньше я его не замечал — пациентов не выпускали за пределы палат до обеда, ведь неизвестно что могут выкинуть неокрепшие спросонья умы, особенно те, которых уже считают за «битоголовых». «Битоголовыми» звали всех, кто находился под наблюдением в левом крыле, его изредка называли «непризнанной империей», эти ребята считались действительно неблагоприятными для общества — диссоциативники, шизофреники, биполярники, чудики с манией разных родов и векторов. На вкус и цвет, если не совестно выражаться. Я был там. Я знаю, чем промышляет «тихая мафия левых» и что удерживают под койками. Я сам был ночным участником их перфомансов, выступал темной стороной Луны на оголенных нервах персонала, — иногда в буквальном смысле, за весь срок ко мне приставляли более пятнадцати кураторов, четырнадцать из которых я отправил в реанимацию (хотя какой к черту я) — сбегал из окна обеденного зала каждый раз с новым пациентом, каждый раз неудачно. Почему я тормозил? Как только стопа касалась решетки, пелена отступала и я снова возвращался, обнаруживая позади себя напуганного до чертиков сообщника и свет трех фонарей, мелькающих как в кошмаре эпилептика. Глупая потеря времени. Обыденными стали и смирительный костюм в полный рост и «намордник», так хорошо сидящий на челюстях. Теперь я свободен. Но, откровенно говоря, я хочу вернуться.       В семнадцать лет я получил диагноз с закомуристым названием — диссоцитивное расстройство идентичности. Я все еще помню выражение отца, когда два санитара, как дружные товарищи, слитно одели на меня смирительную рубаху и силком утянули в фургон с билетом в один конец. Его единственный глаз смотрел на меня с разочарованием, будто я был той самой гусыней, несущей ему яйца ценой в американский «Форд», а теперь стал обычным селезнем, приносящим, в целом, добрую долю ничего. Касаясь плечами, рядом с ним стоял поникший Россия, взгляд которого выражал противоположные чувства: в глазах читались слепой страх и надежда. Надежда? Разве он способен уповать? Да, тогда я точно был болен. Но не тем, что теперь пестрит на первой странице медкнижки.       Тогда перед воротами центра психиатрической реабилитации я встретил Швейцарию в строгом костюме с иголочки, с накрохмаленным воротником и носатыми ботинками, горящими на солнечном свете как медяки. Мне пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть от его холености. Роговицу жгло до последнего взгляда вниз. Он добродушно обнял меня, безоружного, связанного по рукам рубашкой, по отцовски погладил по плечам и выдал фразу, которую я не смог забыть, как бы не пытался:       — Здесь ты в безопасности, Украина.       В безопасности? От кого, от самого себя? Швейцария завел меня внутрь, не отпуская моей талии до конца, прижимая ближе на каждой двери пациента. Боялся? Вероятно. Хотя боятся нужно было не этих слюнявых и потерянных в узких коробках комнат. Хищником был я. И как бы я не пытался отрицать свою природу, она всегда находила способ выбраться наружу. Чаще всего, — на завтрак и обед, — я находился в правом крыле, среди более-менее покладистых и спокойных. После полудника я играл с пожилыми русскими в шашки, в нарды и прочие развлечения, которые могли позабавить славянскую душу, но никогда не мог обыграть одного из них — трижды Героя Советского Союза, летчика с густой бородой и теплыми янтарными глазами. Могу поклясться, что в нем я завидел и отца, и частично Россию, хоть у брата глаза цвета озера, глубокие и холодные. А эти… Я влюбился в его сиплый говор, его речь, кишащую бульварщиной и матерными выкриками, в его манеру двигаться лениво, словно он был до чертиков пьян.

«Признайся, ты бы хотел влюбиться и в Союза»

      Нет. Никогда. Хоть я был влюблен, — уже дважды в своей жизни, — и этот человек удивительно был похож на СССР, но я никогда бы не вознес эти трепетные отношения на новый уровень. Да и не любовь это была, разве что детское увлечение.

«Детское увлечение в 24 года?»

      — Закрой пасть уже. Этот брюзга в тебе доконал.

«Пошел ты»

      По вечерам ко мне приходили двое врачей и столько же санитаров в до ужаса белых одеждах. Я смерял их покорным взглядом не раз подстреленного пса и вытягивал вперед руки для ненавистных рукавов, от которых стирал до ссадин руки. На кушетке меня увозили в «непризнанную империю», где альтер-эго страдало бессоницей и частыми побегами из столовой. Утром все прекращалось. Я снова приходил в себя, чаще всего в мокрых подметках и со стекающей по подбородку кровью, привязанный к кровати ремнями и в — о боги! — излюбленном смирительном костюме. А неплохой был фрак у меня на выпускном! Девчонки бы с таким станцевали не только вальс, а и краковяк, будь он проклят!       Мои глаза снова коснулись витражных окон центрального сооружения. Эту часть ласково звали «орлёнком», от нее тянулись два ржавых кирпичных крыла, удивительно небольших, как у птенца, а вокруг бились листвой о стены деревья, их здесь было невообразимо много и все они отличались друг от друга. Аллегория была очевидна: каждый пациент индивидуален и каждому найдется стебель в саду.       — Скучаешь, маленький братец? — кто-то грубо потрепал меня по совсем еще коротким волосам. Я обернулся, чтобы оттолкнуть и скинуть навязчивую руку, но завидев ухмыляющегося Россию, отдернулся и позволил себя приобнять. От России исходило приятное тепло и я прижался к нему боком, чтобы согреться. Холод стучал по костям, подаренный отцом свитер пропускал ветер сквозь нитки и меня трясло, как в бреду, хоть я и старался скрыть это, сжимаясь в комок под тяжелой рукой брата.       — Только за игрой в шашки.       — В шашки? Ты же не умеешь играть, — Россия слегка потряс мое плечо и удивленно всмотрелся в мой глаз. Я не смотрел на него, мой взор был прикован к девушке, стоящей на парапете крыши. Ее ситцевое платье ходило морской пеной на ветру, в густых медных локонах затерялась листва, а по-детски угловатые ноги слегка тряслись. Казалось, что она вот-вот заплачет, пусть я и не видел её глаз.       — Здесь многому учишься. Как не сдохнуть от скуки например.       — Охуенный навык, ничего не скажешь.       — Блядь, что за сговор между вами?       Россия непонимающе покосился на повязку. Он знал, что покоится за марлей, поэтому нарочно не стал упоминать его имя. Он ненавидел все, что связано со словом «русский» или «посткоммунистический», не мог пропустить любого обращения к себе как к «русскому человеку». Он пыхтел яростью, горел злобой и грыз меня изнутри, но мстить мог только ночью, когда я передавал руль.       — Прости, — тихо отрезал Федерация, отпустил мое страдальческое плечо и зашагал к пикапу. Он не извинялся за свои слова, он просил прощения за свое существование. Я понимал его чувства как никто другой — невозможно стерпеть унижение и неприязнь от кровного человека, особенно когда любишь. Россия любил настолько, что готов был убиться вдребезги. Хотелось разрыдаться на месте, вжаться лбом в руль и орать до хрипоты, хотелось одиночества и украинского тела одновременно, хотелось просто быть рядом, но и бросить за тысячи километров от себя. Россию рвало неистово, в глазах мелькал свет, залпы, выстрелы, однако оглядываясь, он не видел ничего, кроме леса и деревушки у холма. Сзади захлопнулась дверь машины и он обернулся. Я заметил его растерянные глаза через стекло и поморщился от вони, — Россия снова увлекся дешевой травкой. У него что, припадок? Может, переборщил с куревом? Я осмотрел бардачки и подлокотник и нашел только пустые свертки газет с крошками листьев. Слишком много свертков для одного рта.       Федерация вытер остатки желчи тыльной стороной ладони и прокашлявшись, уселся на место водителя, грубо закрыв дверцу и шумно выдохнув. Он уставился в лобовое стекло нечитаемым взглядом и долго не мог поднять руку к ключу зажигания. Его промедление заставило меня действовать на опережение. Я положил руку на его щетинистую щеку и слегка потрепал оную в надежде на реакцию.       — Россия? Слушай, я видел газеты с гашишем, — Федерация молчал и я напрягся. Либо он словил приход, либо это бэд-трип. — Тебе стоит прекратить, это опасно.       — Это единственное, что я теперь способен любить.

«А папенькин сынок-то совсем обдолбался»

      Я так и не смог понять, что он имеет в виду. Возможно, узнал о моих чувствах от Беларуси, но это уже в прошлом, я давно перестал что-либо ощущать к нему кроме семейного притяжения, или случилось то, неизбежность чего я привык отрицать. На правой руке брата были туго затянуты бинты, а поверх был обернут черный эластичный. Кожа вокруг «укрытия» покраснела, а ладонь заметно отличалась по цвету от левой — она синела. Догадки оправдались.       России двадцать шесть, и он наконец получил метку родственной души. Но он не рад ей. Ему больно, он знает, что никогда не увидит такого знака на руке возлюбленного, поэтому каждое утро мотает на руку бинт с таким натяжением, будто это поможет избавиться от судьбы. Федерация знает, кому принадлежит эта метка и старательно скрывает её, чтобы не нарваться. Однажды Сербия заметил сквозь ткань очертания черных полос и тут же постарался возникнуть, однако Россия вовремя заткнул его, прижав ладонь ко рту и выдавив из себя опасное «Закрой пасть, серб, или я вырву твой язык вместе с гортанью». Тогда его оскал и блестящие от злобы глаза выглядили донельзя убеждающе, Сербию до сих пор потряхивает рядом с ним. Чтобы этого не случилось снова и он не растерял союзников из-за чертового соулмейта, России опять пришлось повязывать эластические ткани. И опять же — со зверским давлением.

«Всеки ему, может очнется»

«Я не могу его ударить»

«Блядь, перестань драму ломать, от удара крыша не поедет»

      — Что за страна?       — Что?.. — Россия прохрипел как если бы съел пуд песка, и повернулся ко мне с непроницаемым выражением лица.       — Прости, это город? Твоя метка. Кто твой соулмейт? — честно говоря, я был равнодушен к этому вопросу. Тема родственных душ заставляла меня съеживаться от отвращения и скрываться, как только представлялась возможность. Платоновский вздор* убил в моем глазу многих собеседников, именитых ученых и знатоков ремесел, поэтому я старательно избегал разговоры о мифической родственной душе, хотя подсознательно готовился к получению метки. И УПА, мой квартирант по телу, наверняка, тоже.

«Не заставляй посылать тебя в 19234 раз»

      Россия натянуто молчал, после отвел глаза к рулю и завел мотор. Пикап довольно заурчал и тронулся.       — Это я?       — Нет.

«Быстро же он»

      Действительно. Я был обескуражен около минуты, переспрашивать не решился. Тишина между нами прорезалась только дыханием и безумным сердцебиением в двух грудных клетках.       — Тебя в парламент или на квартиру? — равнодушно произнес Россия и покосился на боковое зеркало, лишь бы не смотреть на меня. За маской безразличия я не мог рассмотреть ни его участия, ни его намерений. Складывалось чувство, словно я сидел один в необузданном авто и всеми фибрами души старался материализовать водителя, пока не разбился.       — Лучше на квартиру. Говорят, у меня новый глава. Как-то я не готов его увидеть, — бессоница ударила по вискам и я отвернулся к окну, пытаясь сконцентрироваться на мелькающей листве деревьев и не уснуть.       Мы проехали молча сутки. Россия — слепо всматриваясь в дорогу, я — уткнувшись в плечо и таки заснув. Иногда сквозь сон слышались жалобные всхлипы, похожие на скулеж, неизвестный стук, — то ли головы о руль, то ли руля об голову, — и шепот, сиплый и неразборчивый. И я готов поклясться, что чувствовал как брат трется о меня щекой, сбито дышит и целует куда дотягивается. Он все еще болен. Я же почти здоров.
Примечания:
*Известный диалог Платона "Пир", где обусловлено желание человека найти свою "родственную душу" или "соулмейта".
Россия/Украина - мельком, в виде воспоминаний и редких всплесков РФ.
Говор голоса внутри будет обозначаться курсивом вне зависимости от личности Украины или УПА. Как только персона сменяется другой, голос внутри будет обозначаться курсивом.
Если слишком глупо - удалю, честно.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.