День

Не то чтобы мы до этого не трахались… Было такое. Но по сравнению с тем днём в номере отеля «Империал», на втором этаже, с видом на замусоренный парк, обнесённый кованым забором с претензией на приличие, тот раз – ничто. Как бы вам объяснить? Конечно, первый раз, когда я поимел Джозефа, был для меня, несомненно, особенным. Это было примерно полгода назад, в октябре, прямо, мать его, в участке. После смены, осторожно, стараясь не спалиться перед ночными дежурными. Быстро и по-тихому. По сути мы, двое изголодавших по сексу мужиков, заваленные работой по самое небалуйся, просто грубо потолкались пару минут, будучи зажатыми среди стопок пыльных бумаг, в архиве. В тот вечер мы не испытывали друг к другу ничего особенного. Это может показаться забавным, но, если верить статистике, почти 20% американцев хоть раз имели гомосексуальный опыт, и едва ли не 50% о таком опыте задумывались. В жизни бывают разные ситуации. Самые дерьмовые из них требуют самых отчаянных мер снятия стресса. Ну, знаете, сделать что-то такое, из ряда вон выходящее. Прыгнуть с парашютом, например, врезать начальнику в челюсть, или сыграть в русскую рулетку. Или трахнуть напарника в задницу.

***

- Детектив Кастелланос? – осторожно спрашивают позади, и я оборачиваюсь. Пару минут назад начал накрапывать дождь, и я прижал воротник плаща к шее, чтобы за шиворот не капало. Выгляжу, наверное, как герой нуарных комиксов про плохих брутальных парней. - Вы почти вступили… - лепечет парень в очках, линзы которых уменьшают его глаза едва ли не в три раза. Он указывает длинным носом, на который эти очки-монстры посажены, куда-то вниз. Я смотрю под ноги и с удивлением замечаю, что едва не вступил в кучу фарша, бывшего когда-то человеческими внутренностями. - Вот же ш твою мать. Место действия – лесополоса в пяти километрах от города. Наш жмурик вызывает много вопросов. Нет, с ним-то самим всё вполне очевидно – он мёртв, жестоко убит. И документы почти при нём – в машине на обочине, в паре сотен метров отсюда. Вопросы вызывает то, за что его, офисного клерка, убили с такой жестокостью и кому это понадобилось. - Местные говорят, что слышали, как он орал, пока его резали, - говорит девочка, большими глазами уставившись на труп. Она прижимает к груди блокнот с записями показаний свидетелей, столпившихся за желтой полицейской лентой, и похоже, вот-вот упадёт в обморок. - А чё не пошли проверить, раз слышали? – спрашиваю я, чтобы отвлечь её внимание, - у них же тут у каждого по ружью. - Они говорят у них тут постоянно кто-то орёт. Что ж теперь, на каждый ор в лес бежать с заряженным ружьём? – спрашивает Пол, длинноволосый старый Онанист, стоя на колене у ног привязанного к дереву трупа. Как-то мы застали Пола за дрочевом на порнографический журнал сомнительного содержания прямо в участке. Так он погоняло и получил. Возмущался поначалу, конечно. - Как думаешь, за что его так? – спрашиваю я. Сказать по-честному, мне совершенно неохота сейчас об этом думать. Мои мысли заняты другим. - Долг. В разговор вклинивается новый голос. Чертовски мне знакомый голос. Не высокий и не низкий, с особенной тональностью. Голос, который ни с кем не спутать. Джозеф. - Парень игрок. Очевидно, он задолжал немалую сумму, - говорит Джозеф абсолютно равнодушным, будничным тоном, но я, блядь, на свою беду, научился улавливать эти издёвские нотки в его голосе. Они значат что-то вроде «это моя работа, как и ваша, и дело плёвое, а вы – недоумки, даже очевидного не можете разглядеть». Он стоит по левую руку от меня, в коротком чёрном плаще, защищающим его плечи от мелкого дождя. Он смотрит на труп абсолютно спокойным, ничего не выражающим взглядом, и разве что только мне дозволено увидеть в этих тёмно-карих омутах искорку надменности и извращенного удовольствия. Его руки в карманах. Плащ на нём не застегнут. Я вижу, как едва-заметно вздымается его грудь при дыхании. Грудь, плотно затянутая в тёмно-серую жилетку. Стёкла его очков запотеют, когда мы сядем в машину. На его губах, мне одному заметная, блядская ухмылка. Я мечтаю придушить его. - С чего ты взял, что парень – игрок? – Пол Онанист косится на хитрую, вытянутую в профиль и увенчанную очками, морду детектива Оды. - Если бы вы заглянули в его мобильный, вы бы сразу поняли, о чем я. Там всё довольно очевидно… Джозеф что-то говорит, но мне не хочется его слушать. Он и так занимает слишком много моих мыслей в последнее время. Его голос туманит мой разум. Кроме того, я хочу ему врезать, за эти нотки в кажущемся сперва равнодушном голосе. Мне надо отойти. - Хочу покурить. Мне что-то нездоровится, - предупреждаю я, и покидаю эту атмосферу, словно лопаю огромный мыльный пузырь, в котором на меня давит всё – от запаха вспоротых кишок до ритма дыхания господина Оды. Я иду в сторону машины, стараясь как можно незаметнее скрипеть зубами. Машина стоит в отдалении, до неё идти метров сто-сто пятьдесят, по намокшей прошлогодней листве. Она пахнет гнилью и сыростью, когда сковыриваешь плотный слой носком кожаного ботинка. Дождь усиливается. Я сажусь в машину и закуриваю. Мои коллеги уже организовали навес, в резко потемневшем пространстве между деревьев мелькают вспышки фотоаппаратов криминалистов. У меня есть ещё минимум полчаса, чтобы обо всём подумать.

***

У меня был день. День, который я никогда не забуду. День, за который я отдал бы всё, что нажил за свои сраные 40. День, который изменил многое. Командировка планировалась на 3 дня. Нас с Джозефом поселили в беззвездочном отеле «Империал», на втором этаже, в номере с видом на парк. Там были две кровати, сдвинутых в одну, и мы сразу условились раздвинуть их, после того как закончим сегодняшнюю работу. Забегая вперед, скажу, что мы их так и не раздвинули. Всё потому что в первый же день мы вымотались так, что едва смогли доползти до подушек. Мы были в номере уже далеко за полночь, я даже не раздевался, просто ослабил галстук и плюхнулся мордой в отсыревшее покрывало. А потом был День. Вышло так, что непредвиденные обстоятельства, на которые мы не могли повлиять, увеличили нашу командировку до четырех дней, беспардонно вклинив между рабочими днями День. Это был день ничего неделания, свободное «окно» посреди трудовых будней. Утром мы с Джозефом слонялись по пыльным улицам мелкого городишки – он искал модную в ту пору куклу для дочери, а я присматривался к барам, где можно было бы выпить и не умереть. В итоге мы неплохо провели время в какой-то рыгаловке, просто сидя на облезлых стульях за не менее ужасным столом, и общаясь. Ода выпил со мной немного виски. Делал вид, что ему интересна моя компания. Смотрел по сторонам, вертя своей башкой с прикрепленным к ней блядским лицом. Стрелял глазами. Тёр ладони под столом. В какой-то момент я подумал, что хочу его оскорбить. Не как это делают друзья, подкалывая друг друга, а жёстко. Я пытался подобрать правильное оскорбление, но не мог. Я хотел выдумать какое-то слово, которое бы точно охарактеризовало этого японского засранца и его поведение сейчас. Меня бесило, что он молчал. Нет, он говорил много, но все эти его разговоры были лишь отвлекающим манёвром. Он молчал о том, что действительно было ему важно. Меня бесила эта его скрытность. Мне хотелось вскочить на ноги, перевернуть стол, как в дешевых боевиках, схватить его за рубашку и распахнуть её, оторвав пуговицы. Потом назвать его тем самым словом, которое я вот-вот придумаю, и ударить. Сильно. За все свои обиды. Но все козыри на его стороне! Он не сказал ничего такого, что могло бы вызвать у меня такую реакцию, чтобы мне было за что ударить его. Но его глаза говорят об обратном. Иногда мне чудится будто он вот-вот замолчит, закончив никому не интересный разговор ни о чём и закричит «ударь меня! Въеби мне, сукин ты сын, я хочу этого, разве ты не видишь, Я ХОЧУ ЭТОГО!». Он ходит по краю. Это удивительно, но мы довольно неплохо провели время. Я таки-заставил его разделить со мной ту бутылку виски, и он сразу стал не таким раздражающим. Мы даже поговорили по душам. Наверное. С собой мы взяли ещё бутылку сладкого бурбона очень известной марки, и пошли к отелю, громко смеясь и соревнуясь в самой длительной отрыжке, никого нахрен не стесняясь. Мы остановились отлить у стены какого-то здания, и когда мы оба уже зажурчали, а я почувствовал небывалое облегчение, нас прогнала какая-то бабка с граблями. Я даже не успел закончить ссать, намочил свои брюки, и застёгивать их пришлось находу, а Джозеф всё смеялся и смеялся, запрокинув голову и обнажив ровные зубы. Он был таким свободным, будто продолжал мочиться уже в надетые штаны. Пьяный Джозеф. Пьяный и беззаботный. Уникальное явление. Он смеялся над какой-то абсолютной тупостью, и я решил, что теперь-то уж имею полное право хотя бы треснуть ему подзатыльник. Но вместо этого я бью его по щеке, наотмашь, сильно. Раздаётся громкий шлепок, на секунду потерявшись в пространстве, он находит меня взглядом, и, о, этот взгляд. Он не обескуражен, не зол, нет. Он улыбается. Я не выдерживаю и впиваюсь в этого сукина сына с поцелуем. Я беру его за шею, сжимаю её и прижимаю всего его к мокрой от дождя кирпичной стене какого-то переулка. И целую. Целую грубо, глубоко, сильно сдавливая его шею пальцами и кусая за нижнюю губу. Он глухо стонет мне в рот, но я знаю, что это обман. Сейчас он стонет и подчиняется, а через минуту сделает вид, что ничего не было и вообще быть не может. Поцелуй затягивается. Я прихожу в себя от того, что Джозеф сильно щипает меня за руку прямо через свитер, потому что, видимо, я довольно сильно сдавил его шею. Он до последнего терпел и подчинялся, отвечая мне. Он был хорошим мальчиком целых две минуты. Впервые. У очередного узкого проулка, Джозеф останавливается, поворачивается ко мне: - Я хочу кое-что приобрести, - его глаза блестят и стёклам очков не скрыть этого. Он улыбается, - Не возникай, я знаю, с чем имею дело. Удивительно, но будучи копом, я ни разу так и не увидел, как выглядят те, кто торгует наркотой. У Джозефа, кажется, опыта в этом больше. Он болтает с парнишкой лет шестнадцати, которого завидел в том проулке, и похоже, сразу просёк что к чему. Парнишка отпирается вначале, но потом достаёт из внутреннего кармана куртки крошечный пакетик и передает его Джозефу. Мой напарник расплачивается наспех, и даже не забирая сдачи, бежит ко мне. Эта его улыбка сводит мне скулы. Мы, как малые дети, ржём и толкаемся на входе в гостиницу. Я не рассчитываю силу и Джозеф падает на задницу прямо в большом холле, где играет какая-то второсортная музыка, и дамочка на ресепшене смотрит на нас как на идиотов. Джозеф смеется, я помогаю ему подняться, и мы, дебильно хихикая, кланяемся ей, и удаляемся с её глаз. Он толкает меня в номер, видимо в отместку. Прямо в грудь. Он силён, хотя с первого взгляда кажется хилым. Это обман. Это сукин сын умеет делать вид. Он – самое загадочное существо, которое я знал. Он падает на кровать, и я даже не удосуживаюсь раздеть его – просто спускаю его брюки, использую свою слюну, и вхожу. Вхожу медленно, потому что сперва он всегда сжимается и ему наверняка больно. Он узкий, горячий, и чертовски живой. Он молчит, стиснув зубы, застыв, словно дикое животное перед броском. А я топлю его в отсыревших простынях и вхожу глубже. Самый мощный барьер, тот что сразу за колечком ануса, преодолен. Дальше – проще. Джозеф стонет. Он всегда стонет, когда я настигаю простату, специально медленно трусь о неё головкой, никуда не спешу. Когда он, наконец, расслабляется, я могу трахать его так, как мне захочется. Дикое возбуждение кружит мне голову. Я наваливаюсь на него всем телом, и он терпит. Я почти лежу на нём, только мои бёдра глухо шлёпаются об его ягодицы. Он весь жёсткий, напряженный как натянутая тетива. Я кусаю его за ухо, едва-дотягиваясь. Он сгребает пальцами растормошённое покрывало и я вижу мурашки на его руке. Я рычу ему в ухо, что буду иметь его столько, сколько мне заблагорассудится. Он отчаянно стонет в ответ, но я почти уверен, что его член не менее твёрд, чем сейчас мой. - Себ… Он всегда произносит моё имя, когда чувствует, что близок к развязке. Я думаю, что под алкоголем он не сможет кончить без рук, поэтому даю ему передышку, чтобы стянуть с него и с себя штаны, поудобнее устроиться на кровати и усадить его на себя, спиной ко мне. Он опускается на меня со стоном, сравнимым с самым первым порно, которое видит мальчик в своей жизни. Примерно так же меня заводят его стоны. Его голос я узнаю из тысячи. Ему не на что опереться и он хочет поменять позицию, но я не даю ему сделать этого. Он облокачивается спиной на мою грудь, и я двигаюсь сам, периодически вдавливая свой зад в мягкую кровать. Джозеф запрокидывает голову и в голос стонет. Только сейчас я замечаю, что на нём нет очков. Джозеф. Холодный и недоступный. Горячий и мой. Мне хочется придушить его, и как следует, чтобы он это понял. Вместо этого я лишь сильнее запрокидываю его голову, и его стоны становятся хриплыми. Я готов растерзать его. Я кладу ладонь на его член. Он небольшой и очень чувствительный. Обводя большим пальцем головку по часовой стрелке, я обеспечиваю ему ни с чем несравнимое удовольствие, я уверен. Я держу его за мошонку, когда он кончает. Он выгибается дугой на мне, его мышцы напрягаются, а яички подтягиваются к основанию члена – а я вижу выступившие на запрокинутой шее вены. Он в моей власти в этот момент. Его хрипы божественны. Потом я кидаю его лицом в подушки и издеваюсь над его задницей, долбя его с удвоенной силой. Он глухо стонет в плотную ткань, но я не обращаю на это внимание. Ты кое-что должен мне, япошка. Я кончаю на смятое светло-коричневое покрывало, которым укрывался ночью Джозеф Ода. Мы перекусываем тем, что есть в нашем мини-холодильнике, и принимаем по таблетке, которые Джозеф купил у мутного парнишки в проулке незнакомого нам города. Мой напарник говорит, что это экстази. Я спрашиваю, что будет, когда таблетки подействуют. Джозеф улыбается и уходит в сортир.