Набело

      Пассажирский лайнер, доставивший их на Фикс, прибыл глубокой ночью. Планетарный космопорт, принимающий лишь немногие из кораблей, в отличие от орбитального, оказался сравнительно небольшим, очень уютным и весьма сонным в этот поздний час. И пока Норн был занят, решая вопросы с регистрацией, такси, доставкой еды и прочими бытовыми мелочами, Ким, чувствуя себя странно не у дел, отошел к небольшому кафетерию и попросил чашку кофе. Хорошенькая бариста сонно улыбнулась позднему покупателю и принялась готовить заказ. Через десять минут перед капитаном поставили прозрачную чашку, в которой исходил паром горячий черный кофе без каких-либо добавок и сахара. Именно таким, по мнению Кима, кофе и должен был быть, эта любимая горечь могла поднять его даже из полумертвого состояния. И не раз поднимала, чего уж душой кривить, причем, полумертвым он был в самом прямом смысле слова.       Поблагодарив баристу, Ким осторожно взял чашку и переместился с ней за небольшой столик у окна… стены… нет, все-таки окна во всю стену. Либо стены, сделанной из одного громадного монолитного стекла. Так и не определившись, Ким мысленно отмахнулся от кружащихся мыслей, которые всегда досаждали ему, если не выспаться. Глупо тратить драгоценное время на подобные бесплотные размышления, лучше сполна насладиться любимым напитком. Жаль, Норну он такой же взять не может — на фиксианцев кофе действует слишком губительно. Если вспомнить, то из их тройки только он этот напиток и любит. Всеволод всегда предпочитал чай, причем, зачастую травяной, придерживаясь здорового образа жизни, а у Норна обычно был свой стратегический запас каких-то мудреных фиксианских напитков. И какао. Ким смешливо фыркнул и мотнул головой, отгоняя воспоминание, как они поддразнивали Третьего за его «детский» выбор. Норн беззлобно отмахивался, ничего не объясняя. Мол, люблю, и все. Но, если вспомнить, Киму всегда казалось, что в такие моменты где-то в глубине фиолетовых глаз отражалась боль. Или, правильнее будет сказать, эхо боли, что-то, что уже поблекло за давностью лет, но так и не забылось окончательно.       Воспоминания об их совместном прошлом закономерно потащили за собой другие, те, о которых вспоминать не хотелось. Ким снова мотнул головой, физически чувствуя, как каменная громада Медузы вновь ложится на плечи. Все шестьдесят восемь этажей подземной тюрьмы, заколоченное наглухо подземелье и непроглядная тьма собственного корабля, где максимум, что он мог позволить себе — слабое аварийное освещение на пару минут в день. Просто чтобы глаза не забыли, как видеть.       В теплом освещенном зале внезапно стало холодно, как в могильнике.       Ким отставил чашку и уперся лбом в основание ладони, пытаясь отогнать непрошенную память. Как там Норн справляется с собственными кошмарами? После Балана они один раз разговаривали на эту тему, и друг сказал, что его спасает эмпатия.       «…понимаешь, это ведь не только умение видеть чужие эмоции. Эмпатия — это намного больше. Во всяком случае, наша, возможно, у других народов и не так, не знаю и не буду утверждать за них. А для нас это и образ жизни, и способ мышления, и мораль, и восприятие, и даже закон. Видеть, чувствовать и осознавать, что ты не отдельное «я», не личность даже, а частица чего-то большего, целого и неделимого. Это… неправильно, наверное, будет сказать «счастье», потому что понятие счастья у каждого свое, поэтому пусть будет радость. Радость от самого факта существования себя самого и мира вокруг. И от того, что ты слит с этим миром воедино. Ты ведь тоже ощутил это тогда, сразу после операции.       — Да, — Ким на этом моменте счастливо улыбнулся. — Потрясающее ощущение, как будто все самые лучшие и памятные моменты моей жизни слились воедино и обрушились мне на голову. Жаль, потом это ощущение исчезло.       — Потому что выносить подобный накал эмоций постоянно опасно. Мы тоже не ощущаем это вот так, в полной мере. Но фоном — да. Это одно из самых важных достижений нашей расы, что мы смогли расширить свое сознание до этого уровня в планетарном масштабе и закрепились там. И когда меня начинает подавлять все случившееся, я стараюсь максимально отстраниться от собственной личности, переключиться на восприятие целого, раствориться в нем. Не скажу, что всегда получается, но пока я жив и в рассудке, значит, хотя бы немного, но это работает…»       Раствориться в целом… Легко сказать, но как сделать это на практике? Ким попытался максимально отодвинуть собственные воспоминания и вслушаться в неторопливую жизнь космопорта. Первые несколько минут ничего не происходило, лишь где-то глубоко внутри копошилось и нарастало раздражение. Ну что за глупости, как и кого это может успокаивать? Вот за спиной, за пару столиков от него, негромко беседует молодая фиксианская пара, разговор ведется на их родном языке. Раздражает, воркуют тут, как два голубка. Не вслушиваясь в слова, Второй переместил свое внимание дальше. Диспетчер что-то негромко объясняет таким же, как они, поздним пассажирам, а те бестолково, по три раза, переспрашивают. Раздражает. Дальше. Робот-уборщик шорхает щетками, и едва слышимый звук вызывает мало не головную боль. Уже по-настоящему бесит, все больше нарастает неконтролируемое желание встать и врезать кому-нибудь. Какому-нибудь пирату, разорвать на мелкие куски, и пусть этот раздражающий уборщик собирает с пола кровавые ошметки, это хотя бы будет полезно, не чета глупой полировке и без того сияющего покрытия. Нет, надо держать себя в руках. Ким буквально швырнул свое внимание дальше и, зацепившись за тихий звякающий звук, замер. Звук повторялся с монотонной периодичностью и было в этом что-то успокаивающее, знакомое, домашнее. Спустя полминуты он сообразил, что это из кафетерия, видимо, бариста готовит еще для кого-то заказ. Хотя, судя по тому, что рядом не слышно голосов, этот напиток для нее самой, чтобы не уснуть. С отчаяньем утопающего Ким ухватился за это звяканье и замер, весь обратившись в слух. Звук напоминал о самых лучших и спокойных моментах, ведь чашка кофе — это всегда передышка, минутка тишины или дружеской болтовни, возможность собрать мысли в кучу и выдохнуть перед очередным броском на амбразуру. Ким не знал, сколько он так просидел (вряд ли бы бариста размешивала кофе в течение часа), но ему показалось, что время остановилось и он находится в этом единственном мгновении и наедине с этим родным звуком очень и очень долго. Настолько долго, что даже тело занемело и перестало ощущаться, сделавшись чем-то эфемерным и необременяющим. Мятущиеся мысли успокоились и улеглись, пропустив вперед нечто спокойное и всеобъемлющее, растворившее и раздражение, и жуткие воспоминания, которые подняли было голову.       — Ким? Ты что делаешь?       Голос Норна выдернул из блаженного состояния, и Ким с усилием открыл глаза. Было ощущение, будто он только что видел очень хороший и светлый сон и еще не до конца проснулся. Судя по тому, что удивление на лице Норна сменилось весельем и он смешливо фыркнул, видок у Кима был соответствующий.       — Пытался раствориться в целом, — честно признался он, чувствуя, что язык слегка заплетается, будто после дозы алкоголя. — Наверное, не получилось.       — Почему же? — Норн снова улыбнулся, на этот раз мягко и с пониманием. — Очень даже получилось, я от самой лестницы ощутил, что от тебя больше не тянет напряжением. Только внешне ты выглядел очень странно — сидел, уткнувшись в ладонь, и раскачивался. Не то спишь, не то пьян, не поймешь, окружающие косились.       Ким почувствовал, как жар ударил ему в голову, захотелось сию секунду провалиться куда подальше, и Норн, поняв состояние друга, осторожно коснулся его плеча пальцами.       — Приезжие, я имел в виду. Наши-то поняли, что ты делаешь, с их стороны никакого недоумения. Извини, если что не так сказал.       Ким наигранно равнодушно пожал плечами.       — Все нормально, я понимаю, — он поднял взгляд на друга и кривовато улыбнулся. — Ты как, закончил с делами?       — Да, уже и такси вызвал. Допивай кофе и пойдем.       — Секундочку.       Вообще Ким считал, что пить хороший кофе залпом — тягчайшее преступление, но сейчас ему не терпелось смыться и из кафетерия, где он так жутко оконфузился, и из космопорта в целом. К счастью, напиток уже успел остыть, поэтому ожога не случилось. Поставив пустую чашку на стол, он торопливо подхватил сумку с вещами и поднялся, стараясь не смотреть по сторонам, на окружающих — наверняка ехидно шушукаются.       — Показывай куда идти.       Такси ждало их у обочины, паря в полуметре над дорожным покрытием. Матово-золотистое, обтекаемой формы, оно заставило Кима восторженно присвистнуть.       — Первый раз вижу у вас подобный транспорт. Какое-то новшество?       Норн покачал головой, и открыв багажник, принялся укладывать туда их вещи.       — Старо как Фикс. Просто используется преимущественно ночью, когда летать флипом или катером небезопасно. А еще в нем очень удобно спать, гораздо удобнее, чем во флипе, что тоже сильно влияет на, большей частью, ночные вызовы. Ты как, не передумал все-таки? Пока мы здесь, еще можно успеть поменять планы, через три часа как раз рейс к Земле отходит.       — Так, я не понял, — Ким возмущенно хлопнул ладонью по боку такси и воззрился на друга, чьи огромные глаза переливались, отражая огни космопорта. — С чего я должен передумать, что ты себе уже накрутил?       Норн виновато улыбнулся и мягко закрыл багажник.       — Прости. Просто все это… Ты и так пожертвовал слишком многим, можно сказать, всем, а я тебя еще и с собой потащил. Может, тебе это в тягость и хочется остаться на родном Марсе, а ты просто молчишь?       — Не говори ерунды, — Ким раздраженно дернул на себя дверь и едва не получил по носу, потому что она поднялась вверх, как крыло у птицы. — Если бы я думал что-либо подобное, ты бы давно это почувствовал и расшифровал. Разве исходит от меня подобное желание? Да и потом, что я забыл на этом Марсе? Думаешь, я за ним скучаю как за домом родным?       — А разве нет?       Они одновременно сели на заднее сиденье с разных концов, и двери с шипением опустились. Таксиста внутри не было, вместо него подмигивала огоньками автоматическая панель навигации. Переднее сидение тоже отсутствовало, зато на заднем диванчике могли с легкостью уместиться четыре взрослых человека.       — Нет. Ни разу. Хоть я там и вырос, кроме работы и отвратительного существования Марс мне ничего не подарил. Академию вот вспоминаю тепло, работу нашу и совместные экспедиции — тоже, несмотря ни на что. А к Марсу у меня никаких особенных чувств нет. Так что прекрати уже себя накручивать. И по поводу моего выбора тоже, он был не сиюминутным, пусть и принимался в экстремальных условиях. Я давно для себя все решил, и тогда, в операционной, просто выпал шанс расставить все точки над «и».       Резкий тон друга выбил Норна из колеи. Он не стал спорить, лишь молча кивнул и отвернулся к окну. Такси, получив координаты, тронулось с места, взяло курс на дом Норна и плавно набрало скорость. За окном пролетали огни освещенных улиц, разноцветные блики скользили по сумрачному салону, и от этой световой пляски в груди у Кима зарождалось странное ощущение приближающегося праздника. Норн сидел молча, все так же отвернувшись, и Киму был виден только его пепельный, коротко стриженный затылок. Не в состоянии разобрать, обидел он друга или нет, Ким решил все же уточнить, что он имел в виду, чтобы не доводить дело до конфликта.       — В смысле — мертв? — Норн повернулся к нему с таким неописуемым выражением на лице, что Ким едва не рассмеялся. Правда, смех этот был бы изрядно приправлен горечью.       — В переносном смысле, конечно, если смотреть лишь на тело и мозг. Но по факту… Я ведь был словно в могиле эти четыре года: практически полная тишина и темнота, никаких звуков, никаких цветов или запахов, никакого вкуса и сенсорных ощущений. Мозг выжил только благодаря стазису, благодаря ему же я не свихнулся, но во всем остальном… Я потерял способность к ярким впечатлениям и желаниям, осталась лишь голая функциональность. Знаешь, у некоторых народов есть такая практика, когда человека закапывают в гробу на одну ночь. У него остается подача воздуха и возможность дать знак, чтобы его откопали, в случае чего, но в остальном он как мертвый. На одну ночь, но и этого хватает. Говорят, после такого ты абсолютно по-другому смотришь на свою жизнь, отчетливо видишь, где лишнее и наносное, а где — нет. У меня на подобную практику было четыре года, и я теперь тоже по-другому на все смотрю. И знаю, что смогу быть полезен тебе здесь, хотя бы тем, что буду будить от кошмаров и не давать надумывать лишнего. И, пока не вернется способность чувствовать и хотеть чего-либо для себя, для меня это — спасение. Если я сейчас отправлюсь на Марс, это будет равносильно самоубийству, там я точно никогда не вернусь в норму, как и в любом ином месте галактики. Зря думаешь, что лишь ты один берешь что-то от этой связи, а мне оно в тягость. Я спасаюсь ею так же, как ты, если не больше. Когда в очередной раз кажется, что мы никуда не вырвались, а все это — лишь галлюцинация, только эта нить меня и выводит в реальность. Как в том древнем мифе про Минотавра, помнишь?       Норн внимательно выслушал этот внезапный поток откровений и, когда Ким замолчал, еще некоторое время сидел неподвижно, раздумывая над услышанным.       — Я понял тебя, — наконец, тихо сказал он. — Умом я понимаю все, что ты говоришь и признаю логичность доводов, но это лишь умом. Потому что в остальном не могу отделаться от чувства, что связал тебя по рукам и ногам, лишил шанса на создание нормальной семьи когда-нибудь. Ты ведь мечтал о ней когда-то, помнишь? Давно, еще в Академии.       Ким усмехнулся и покачал головой.       — Ты меня поражаешь, — честно заявил он. — Ты же эмпат, Норн, ну как можно не понимать настолько очевидных вещей? Да, я мечтал о семье, но ровно до момента, пока не провалился в тот колодец и не увидел…       Ким запнулся, словно только что едва не сболтнул лишнего и несколько секунд просидел молча, а потом медленно, тщательно подбирая слова, продолжил:       — Выродки вроде Весельчака способны на все, когда идут к своей цели. И если мы можем выдержать их атаки, распознать ловушки и обойти их, то люди, которые связаны с нами… Это очень лакомый и очень легкий рычаг давления, было бы желание и отсутствие человечности. Представь, они бы притащили в тот подвал мою возможную жену или, что еще страшнее, ребенка. Я бы не смог не выйти, точно тебе говорю. Нет, лучше уж одному и никого не подставлять. Мне хватает и того, что я подвел тебя и Севке душу вынул своим исчезновением. Пусть на этом и закончится.       Ким замолчал и некоторое время сидел, глядя перед собой, а потом вздохнул и опустил взгляд на сцепленные в замок руки.       — Кроме того, для нормальных людей я теперь не лучшее соседство даже если никаких пиратов поблизости не наблюдается. У меня до сих пор регулярно возникают сомнения в реальности происходящего. А вдруг я до сих пор там и просто сошел с ума, вдруг все это — лишь галлюцинация? Ночью просыпаюсь и за нож хватаюсь, иногда ору как резаный, вы сами всё слышали. И куда мне других людей рядом с собой? Их защищать нужно, а у меня свои демоны, порой и от меня другим защита нужна. Ты, по крайней мере, в случае чего вырубишь и в бараний рог скрутишь, можно хотя бы об этом не беспокоиться.       — Вот тут не уверен, — иронично улыбнулся Норн, но Ким лишь отмахнулся.       — Не скромничай, знаю я твои умения. И что ты нормативы все сдал с отличием тоже знаю, хоть кто-то и попытался скрыть это от нас с Севкой.       В голосе прорезались обвиняющие нотки, однако Норн не смутился, лишь равнодушно пожал плечами.       — Был уверен, что провалюсь, — спокойно пояснил он. — Не хотелось, чтобы вы видели мой позор. А оно получилось с первого раза, сам не ожидал. Хотел рассказать, но там столько дел навалилось, что не до того стало, а потом и вовсе забылось.       — Зря, — коротко обронил Ким. — Мы же переживаем за твое здоровье, для нас это были важные новости.       — Извини, не подумал об этом, ты прав, конечно. В следующий раз…       — Следующего раза не будет. Теперь будем сдавать все вместе, как раньше. И, на будущее, не надумывай за меня, что я о чем-то там жалею, но молчу. Единственное, о чем я жалею — это что меня не было там рядом с тобой все эти четыре года. И что не я оказался носителем проклятой формулы вместо тебя. Все остальное — мелочи, которые можно пережить. Поэтому больше ни о каких сожалениях ни слова. Договорились?       Ким произнес все это ровным голосом, глядя прямо перед собой, и Норн сконфуженно кивнул, не сумев найти правильные слова. В самом деле, что он мог сказать? Разве что молча поблагодарить судьбу за подобного друга, и за то что в кои-то веки звезды его жизни сложились по-доброму.       Остаток пути прошел в молчании. Такси двигалось и тормозило настолько мягко, что его остановку они заметили не сразу.       — Приехали? — уточнил Ким, когда понял, что фонари вдоль обочин больше не движутся. Норн отмер от своих размышлений и бросил взгляд в окно.       — Да, — он тихо выдохнул, и Кима полоснуло сильным, почти непереносимым волнением.       — Что это было? Тебе плохо?       — Я не был здесь с момента того глупого одиночного отлета. Сколько лет прошло?       — С прошедшим годом — почти девять. На тебе лица нет, ты как, в порядке?       — Не очень, — честно признался Норн и коснулся стекла кончиками пальцев. Темноту за окном разбивали лишь чужие освещенные окна по соседству да светлячки в траве. Двухэтажный силуэт родного дома выглядел призраком.       — Никогда не думал, что еще когда-нибудь увижу его, попрощался тогда с этим местом навсегда. А теперь снова вот… Странное ощущение.       Ким положил свою теплую сухую ладонь на плечо Норна и ободряюще сжал его.       — Ты справишься. Это ведь твой дом, он ждал тебя, даже если ты не верил во встречу. Место, где хранятся воспоминания и лечат стены... Тебе повезло, что оно у тебя есть. У меня вот такой гавани никогда не было.       Норн бросил на друга короткий взгляд через плечо и улыбнулся.       — Теперь будет.