А это точно (не)канон?

      Сколько он себя помнил, воспитатели всегда приглядывали за ним. Тосака, Изуми, Кен, Рей, Ичиро, Таро… В приютской группе сирот было сорок с лишним детей, но лишь с него одного никогда не сводили глаз.       Практически каждый из них залезал на деревья, искал среди скользких голышей ручья особо красивые камешки, лез в колючие кустарники, выпрыгивал из дома через окно и вообще занимался всем, что только могли придумать приютские дети. И практически каждый из них падал, что-нибудь ломал, получал царапины, ожоги, порой даже удары током… Каждый из них. Кроме него.       Каждый раз, когда он пытался присоединиться к очередной, условно-опасной забаве, появлялся кто-то из воспитателей и пресекал его участие. А затем отгонял от непокоренной вершины очередного дерева и всех остальных заодно. В какой-то момент звать его с собой перестали.       Поиск приключений в одиночестве пусть и оказался в чем-то более привлекательным, стал и опасней — не было рядом никого, кто мог бы предостеречь его от воплощения очередной не слишком умной идеи. И все равно, стоило ему оказаться в действительно опасной ситуации, как появившиеся из ниоткуда воспитатели неизменно спасали его. Именно его первым вытаскивали из драк, его ссадины и царапины обрабатывали в первую очередь, его первым снимали с забора… В какой-то момент он был просто вынужден признать, что шепотки других детей о том, что за своим «любимчиком» воспитатели приглядывают особенно тщательно, имеют под собой основание. Пусть его и наказали потом за фокусы с проверкой этого пригляда, вот только очень мягко: других воспитанников и за меньшие проступки могли выпороть, его же — просто поставили в угол и лишили сладкого на неделю. (1)       В городе этот пригляд стал еще заметнее. Когда им наконец разрешили выйти за территорию приюта, оказалось, что внешний мир не столь дружелюбен, как он смел надеяться.       Он честно пытался найти друзей среди городских, но в какой-то момент даже к самым веселым и компанейским детям подходили родители, отводили своих чад в сторонку и что-то настойчиво требовали. Что именно — он не знал, но после этого новые приятели непременно исключали его из своих рядов. А на третий раз он заметил, что родителей приводил один из воспитателей, который стремительно скрылся из виду сразу после того, как компания детей показывалась перед ними.       Его возмущению не было предела, но на все настойчивые вопросы был дан один ответ — «тебе показалось». В какой-то момент ему пришлось смириться с этим негласным надзором — когда какой-то пьяный генин лет двадцати чуть не свернул ему шею. Просто молча подошел, внимательно всмотрелся в лицо, злобно-радостно ощерился, одной рукой схватил за шею, другой ухватился за макушку, и…       Секунду спустя кулем рухнул на землю, слегка придавив мальчика. Хватка сразу ослабла, а появившийся непонятно откуда воспитатель вытащил его из-под безвольного тела и сразу увел в приют, по пути успокоив и скормив ему пару шоколадок. Куда делся нападавший он так и не узнал — оглянувшись, утирая слезы от пережитого страха, он не увидел тела на прежнем месте. (2)       Когда ему было шесть (почти семь) лет устойчивый распорядок дня приюта был нарушен — за одной из девочек пришли родственники. Толпа детей, проводив счастливицу до ворот, синхронно развернулась к обреченно вздохнувшему на это воспитателю. Вопрос о родителях, и без того никогда не затухавший окончательно, вновь вспыхнул в умах детей.       Один месяц, три недели и два дня — именно столько времени воспитателям удавалось избегать его вопросов. Они пропускали вопросы мимо ушей, уходили от ответа, переключали его внимание на еще что-нибудь, буквально убегали от него или просто откровенно игнорировали их. А потом пришел Хокаге.       Глава деревни ежегодно посещал все городские приюты, и всякий раз выделял немного времени на беседы с детьми. Именно тогда, когда все уже разошлись, да и сам Хокаге уже отправился на выход, он задал вопрос, ответ на который изменил всю его дальнейшую жизнь.       — Скажите, Хокаге-сама, а вы знали моих родителей? Я спрашивал, но мне ничего о них не говорят…       С минуту задумчиво пожевав трубку, тот всё же ответил.       — Твои родители умерли в день твоего рождения, Наруто, в день, когда Кьюби вырвался из заточения. В бою с ним они занимали ключевую роль, никто, кроме них — даже я — не смог бы надежно пленить зверя. Я горжусь тем, что знал этих прекрасных людей.       — А как их звали?       В этот раз Хокаге молчал дольше.       — Я расскажу тебе о твоей матери. Кушина Узумаки была замечательным человеком… Наруто затаив дыхание слушал об одной из последних представительниц некогда великого клана мастеров фуиндзюцу. Как она спаслась из погибшего Узушио, как оттачивала свои навыки и как хотела стать Хокаге… Находясь при смерти, получив подлый удар в спину, в тяжелейшем состоянии она истратила последние силы на то, чтобы помочь Четвертому Хокаге запечатать Кьюби. Без её помощи даже его кумир, кумир, пожалуй, всех детей Конохи — Минато Намикадзе — не смог бы одолеть это чудовище. (3)       Передав ему письмо с лично им записанными последними словами героини, Хокаге потрепал его по голове и неспешно двинулся прочь. Опомнившись, Наруто вновь окликнул его.       — А кем был…? — заметив, как сквозь вечную мягкую улыбку обернувшегося старика проглянули горечь и сожаление, он потупился, — Извините, ничего.       — Порой лучше не знать, Наруто. Для твоего же блага. Я расскажу тебе о нем, когда ты станешь старше и получишь жилет чунина, но не раньше. Наберись терпения. И, пожалуйста, не рассказывай никому о своей матери до того же времени — как и у всякой куноичи, у нее остались враги, которые могут попытаться отомстить ей навредив тебе.       Осмыслив ответ, он решил отложить явно непростой вопрос на потом. К тому же у него появилось новое дело — нужно было выяснить всё об искусстве, без которого, как оказалось, даже Хокаге порой оказываются недостаточно сильны.       Его радужным надеждам пойти по стопам матери не суждено было воплотиться в жизнь — как оказалось, искусство боевого фуиндзюцу ушло в могилу вместе с ней, и даже она сама не считала себя мастером в этом. Только настоящие представители клана Узумаки, прошедшие тайные, никому ныне неизвестные тренировки умели на ходу создавать печати одной чакрой и применять их в бою. (4) Конечно, можно было заранее заготавливать фуин в свитках, но… Сколько свитков он унесет? Сколько ситуаций он сможет предусмотреть? Сколько раз судьба простит его ошибку, и позволит выжить после выбора всего одного неверного свитка? На эти вопросы, заданные старичком-библиотекарем, ему нечего было ответить. Даже величайшие шиноби перед выбором фуин старательно изучали противника, и брали с собой только пару-тройку свитков — кибакуфуды не в счет, они были предназначены скорее для отвлечения внимания, чем для нанесения урона действительно сильному противнику. И попробовать воссоздать своё наследие он тоже не мог — не было ни денег на даже самые простейшие свитки, ни учебников, ни даже самого плохого учителя. Если же он каким-то невероятным образом всё же сумеет отыскать учителя — ну, а вдруг?! — то возникал другой вопрос: как он нагонит отставание? Одним из немногих общеизвестных фактов о методиках обучения Узумаки было то, что начиналось оно в четыре года (5), ему же, с учетом того, что даже лучшие мастера Конохи не могли и надеяться сравняться с искусниками великого клана, при наличии самых лучших учителей из возможных надо было начинать еще раньше. Фактически, полжизни назад.       Клятвенно пообещав себе когда-нибудь обязательно научиться рисовать хотя бы кибакуфуды (это уже был вопрос чести), он отложил этот вопрос на потом. Таким образом, тема собственного происхождения была отложена на неопределенный срок — кто знает, когда он станет чунином? Лет в тринадцать, наверное — по словам учителей у него огромный запас чакры, после выпуска из Академии ему останется только выучить парочку крутых техник, наработать опыта, и заветный жилет уже будет у него в руках. А там и до шляпы Хокаге недалеко…       Решив, что времени потеряно уже более чем достаточно, он вновь вцепился в воспитателей, и в итоге добился своего: не выдержав, что они всё же поддались на уговоры и отравили его на обучение не в семь, как планировалось, а в шесть лет. Но и этого оказалось недостаточно — как выяснилось позднее, несколько лет назад какой-то клановый умудрился получить ранг чунина в десять лет. Правда, потом он свихнулся и вырезал весь свой клан, но это уже детали, и ясно одно: если постараться, то стать генином можно и раньше тринадцати лет. Конечно, хотелось бы к тому моменту получить чунина, но, трезво оценивая свои возможности и отсутствие персональных учителей, этот ранг надо получить к выпуску из академии.       Сдавать экзамены он начал на четвертом году обучения, в десять лет, после четырех лет усиленной подготовки. Вернее, пытаться их сдать: уставом академии разрешалось проводить персональные экзамены по просьбе претендента, и пытаться можно было хоть каждый месяц. (6)       Пережив первые три, откровенно провальные попытки, и понаблюдав за теми немногими счастливчиками, что всё же умудрились сдать экзамен до срока, он понял одно: если тебе не хватает знаний теории, то их вполне можно восполнить практическими навыками. Главное — тренироваться до умопомрачения. Так и без того не слишком часто разворачиваемые учебные свитки окончательно скрылись где-то в… Где-то. Он уже и не помнил где. Да и многие академические занятия он стал посещать еще реже, чем раньше.       Потратив еще полгода на попытки досрочной сдачи, он немного поумерил пыл. Прогресс в своих навыках он видел, чувствовал, но этого было явно недостаточно. Пусть из девяти откровенно провальных и довольно унизительных неудач подряд официально ему зачли только две, против столь убедительных доказательств его неспособности сдать экзамен с текущими навыками ему было нечего сказать. Нужно было или подналечь на тренировки, или найти другой подход. Он решил совместить.       Безостановочные тренировки выматывали, так что и дальше поддерживать такой темп самостоятельно было сложно. Только невероятное упрямство и отсутствие отвлекающих факторов вроде друзей позволили ему продержаться так долго, но всему есть предел.       Можно было бы попробовать заменить количество тренировок их качеством, но, к сожалению, учителя совершенно не горели желанием взвалить на себя индивидуальное обучение подающего надежды студента.       Как сказал один из учителей, правильный отдых позволял трудиться эффективнее — значит нужно найти правильный отдых специально для него, заменив им нынешний, неправильный, судя по всему.       Сейчас он отдыхал в компании Сакуры — точнее пытался, откровенно говоря. Она была красивой, умной, умела готовить, могла постоять за себя (пусть и не очень хорошо) и определенно, совершенно точно не была чудачкой — по словам лапшичника Теучи, именно такой должна быть хорошая жена. Этого мудрого мужчину Наруто уважал, да и его долгие монологи на эту тему звучали более чем логично. И пусть ему еще далеко до женитьбы, но навести мосты и подружиться с той, с кем, как он надеялся, он проведет значительную часть жизни — стоило заранее.       Вот только его попытки подружиться она воспринимала в штыки — её непростой характер и влюбленность в последнего Учиху (последнее, впрочем, относилось практически ко всем девчонкам в академии, за редким исключением) переводили поставленную перед ним задачу в разряд практически невыполнимых. Но, как он надеялся, упорство и настойчивость сломят стены этой крепости. Когда-нибудь…       После упорных раздумий, он решил сменить приоритеты в плане отдыха (тем более что он, похоже, переборщил с вниманием к избраннице - в ответ на простое приветствие она уже практически рычала), и развлечься по-другому. Именно тогда ему в голову пришла гениальная идея: совместить ненапряжные, но нужные тренировки с отдыхом.       Отработки требовали навыки скрытности, проникновения и маскировки. Улучшить свои навыки он решил в обычных торговых лавках: началось всё с того, что он просто прошел в крытую лавку зеленщика, и начал перекладывать фрукты с одного лотка на другой, намеренно путая одно с другим. Это быстро заметили и пресекли, но ведь ради этого всё и затевалось. Провернуть то же самое, когда от тебя этого ждут — уже намного сложнее.       Грим, высокая обувь, краска на волосах, другая укладка волос, и многое другое — он отработал все известные ему способы (и особенно тщательно — хенге, как экзаменационную технику) маскировки, а лавочники полтора года ругались на непонятно что творящего шутника.       Затем он пошел еще дальше — пусть на полигоны, в архивы и прочие действительно запретные места он лезть не рисковал, но в остальном он себя практически не ограничивал, ведь нужно было отработать еще и ловушки. Пусть практически безобидные, вроде шариков с водой, тонкой лески на уровне щиколоток или мешка рисовой муки, высыпавшего своё содержимое на зазевавшегося растяпу — однако знание того, где и как их нужно ставить, при наличии соответствующих материалов… М-мм…       Конечно, он периодически попадался, и в порой все же получал заслуженного ремня. И всего раз, один единственный раз взбешенный лавочник обозвал его ублюдком и пинком выгнал на улицу, наказав не возвращаться.       Оторопев, он присел на лавочку в каком-то парке. Конечно, его шутки изрядно раздражали его жертв, но ничего действительно опасного или неприятного он не устраивал — не дурак же. Конкретно этому мужчине он перемешал тщательно отсортированную по стеклянным банкам мелочь, ну и напоследок украсил лицевую часть лавки парой своих фирменных спиралей. Клиентов у него всё равно не было, а краска смылась бы с первым же дождем. Отчего такая реакция?       Дураком его называли неоднократно. Хулиганом, вандалом, негодником, недоумком… Много как. Но ублюдок… Обида встала комом в горле. Приютское детство и уважение к матери заставляли щепетильно относиться к таким вещам.       Так ничего и не надумав, на следующий день он решил осторожно узнать, где именно перешел черту, а затем извиниться перед торговцем при необходимости (ну или испортить ему настроение в ответ, тут уж как пойдет). Вот только лавка оказалась закрыта, и её хозяина он больше не видел. Как оказалось, его лишили разрешения на торговлю в Конохе.       Почесав затылок, он решил спросить кого-нибудь еще. Однако ему вновь и вновь отказывали в ответе, и только один угрюмый наставник, один из последних, к кому он решил обратиться, смерив его взглядом ответил.       — Благодари за это отца, пацан, — и жестом отогнал его от себя прочь.       То, что он далеко не самый умный человек Наруто признавал. Дома. Один. Под одеялом. Мысленно. А потому решил обратиться к одному из тех людей, чей ум вызывал у него неподдельное уважение — Шикамару Нара. Обращался к нему Наруто редко, и ненастойчиво — он был одним из тех немногих людей, которые не отказывались с ним общаться, однако был не слишком общителен сам по себе, так что Наруто старался не испытывать его терпение. Во всяком случае слишком часто.       — Тебя назвали ублюдком. Об отце ты не знаешь ничего. Мать была уважаемым человеком. Ты носишь её фамилию, а у нас патриархат. Еще вопросы?       Вопросы были, и было их много. Подумав, он понял, что ему совершенно не нравятся те выводы, к которым он приходит.       «Порой лучше не знать, Наруто. Для твоего же блага» — сказал ему когда-то Третий.       «Это редкость, когда ребенок не наследует фамилию отца. Обычно её меняют, или от неё отрекаются лишь в самых крайних случаях, в попытке спасти ребенка, если у родителя были могущественные враги, или желая дать ему возможность жить с чистого лица, без влияния на его жизнь неудач, предательств и позора предка» — рассуждал историк в академии, когда оказалась затронута тема неучтенных наследников, порой уже погибших, как считалось, кланов.       И контроль. Пусть сейчас это было почти незаметно, но за ним всё еще присматривали. Хокаге, конечно, говорил о врагах матери, но серьезно, кому он нужен, если нет её самой? Он — круглый сирота, у него ведь нет ничего такого, из-за чего его должны были так оберегать — ни улучшенного генома, ни секретных техник, ни даже влиятельного родственника, на которого можно был бы повлиять через него. У него есть, разве что, большой объем чакры, да ослиное упрямство в тренировках, но и всё! При этом следят за ним более чем пристально, раз уж даже он сам, всего лишь студент, это заметил. За ним следят, как будто… как будто боятся, что он исчезнет.       Еще раз обдумав это, вариант с похищением он отбросил — только что сам понял, что никому он сам по себе не нужен. Значит, здесь что-то другое…       Вспомнился чуть не убивший его шиноби. Он будто… мстил? Но за что? Наруто ничего не делал, о матери ему говорили только хорошее, значит… отец?       Что должен был сделать человек, чтобы спустя годы после его смерти его имя замалчивалось, его сына держали под постоянным наблюдением, а случайные прохожие пытались его убить, едва только взглянув в лицо?       Жизнь шиноби подразумевает под собой, в большинстве случаев, далеко не самую «чистую» работу. Убийства, кражи, шпионаж, смертельные схватки с впервые встреченными людьми — границы допустимого в мировоззрении шиноби намного шире тех, к каким привыкли люди, лишенные чакры.       Однако есть и то, что они не терпят ни в каком виде — предательство. Пожалуй, что нет никого, кого шиноби презирали и ненавидели бы больше, чем нукенинов. Шиноби тоже люди, и они хотят быть уверены, что, по возвращению домой их будет ждать теплый прием, а не кунай в спину. И если так, если его отец действительно оказался предателем, то это объясняло всё.       Его мать была великим человеком, героем, пожертвовавшим своей жизнью ради Конохи. Сам Хокаге открыто сказал, что был горд знакомством с нею. И эта, казалась, чрезмерная опека была способом выразить его благодарность ей, защитив её единственного ребенка от тех, кто желал отомстить её мужу. Ну или попыткой проконтролировать, чтобы и он не пошел по кривой дорожке, вслед за отцом.       А потом, благодаря совершеннейшей случайности, он краем уха услышал о том, что его мать была «джинчуурики». Правда, тех людей, которые это сказали, он найти так и не смог — хотя сразу сорвался бегом к тем, кто мог что-то рассказать о ней. В переулке, из которого он уловил обрывок разговора, никого не оказалось.       В обычно бесполезной для него библиотеке (как выяснилось еще на первом курсе, техник, помимо академических, там просто не было, а мемуары участников Клановых войн хоть и были порой интересны, в тренировках помочь не могли) удалось отыскать какой-то старый служебный справочник-словарь, где нашлось описание этого определения. Носитель биджу…       Последние кусочки пазла встали на свои места. Проклятый предатель обманул его мать, обрек её на мучительную гибель, вырвал из неё Кьюби, и обрек сотни людей на смерть. Это прекрасно объясняло реакцию того… Мстителя. Странно, что больше никого такого не было.       Выяснять имя предателя напрямую он не рискнул, но относительно доступную книгу Бинго раздобыть удалось. Не такая уж она важная, если лежит на столе (ладно — в ящике стола) одного из учителей академии. Однако и она ясности не принесла.       Наиболее опасным нукенином из Конохи в этом издании считался некий Орочимару, но, тщательно сравнив своё отражение в зеркале с фотографией из краткого досье, возможность родства с ним он отбросил. Слишком разительные отличия во внешности. Хотя, может и есть техники, позволяющие изменить внешность на постоянной основе даже ребенку…       Пролистав книгу дальше, он сообразил, что брать её было бессмысленно — кто будет вносить в такую книгу человека, погибшего сразу после своего грандиозного предательства, тем более спустя десяток лет после его гибели?       Тяжелые мысли не покидали его целых полгода, он даже чуть позабросил свои тренировки. Приведя, наконец, голову в порядок, он осознал три вещи.       Первое, он должен быть достоин своей матери. И, раз уж она так же, как и он, мечтала стать Хокаге, он просто обязан воплотить их общую мечту. И овладеть ниндзюцу. И найти парочку друзей. И… И вообще будет стараться прислушиваться к словам матери, уж она-то явно знала, что говорила.       Второе, о человеке, который по какой-то насмешке судьбы стал ему отцом он не хочет знать ничего. Даже если для этого нужно будет навсегда остаться генином. Единственное, чего он достоин, так это полного забвения. Учитывая решение стать Хокаге, ему надо просто переступить через две ступени разом. Ранги чунина и джонина, как удалось выяснить, требовали умения принимать верные решения в разгар боя, умения командовать и вести за собой людей. Впрочем, этими навыками должен обладать и лидер Деревни.       Значит только обретя силу уровня Каге он может позволить себе проявить лидерские качества и продемонстрировать свой ум, не раньше.       И третье: последнее, что он когда-либо позволит себе совершить — это предать. Что-то, кого-то — неважно. Последнее, что когда-либо скажут о, возможно, последнем представителе великого клана и наследнике настоящей героини — это то, что он запятнал честь предательством.

***

      Украсть свиток оказалось просто до абсурдного легко. И именно это убедило его, что это действительно просто очень необычная форма экзамена — в патрулях резиденции лидера деревни оказалось пять окон подряд. Старик Хокаге не в счет, он явно придуривается (спасибо ему). Открытое окно как раз в нужном крыле здания, фуин-ключ от архива, забытый на столе секретаря, патруль безо всяких сенсоров на стене — при выполнении экзаменационного задания ему сопутствовала просто абсурдная удача во всем, в чем только было возможно. Ну не бывает такого… Надо будет должным образом отблагодарить Мизуки-сенсея, он явно постарался облегчить ему сдачу экзамена.       Содержимое свитка и вовсе развеяло всякие сомнения — кому могли понадобиться даже самые мощные техники, если он просто физически не будет способен их применить? Из нескольких десятков техник, записанных в свитке, только три не требовали владения мокутоном, а та единственная, что не требовала навыка стихийного преобразования подходила ему просто изумительно. Не требовательна к контролю, требовательна к объему, полезна в бою и — что самое приятное — перекрывала брешь в его навыках. Ведь если недоступные ему иллюзорные клоны были малоприменимы в бою и, по сути своей, являлись первой ступенькой обучения гендзюцу (углубляться в которое при его предрасположенности к ниндзюцу было просто грешно), то теневые с большим запасом перекрывали брешь в его академических навыках.       И чем выше поднималось его настроение по мере успехов в освоении техники, тем горше было услышать, зачем на самом деле Мизуки выдал ему это задание.       Значит вот в кого запечатали Девятихвостого… Не стал бы Мизуки врать в такой момент, содержимое свитка не стоило усилий, потребовавшихся на организацию его похищения — учителю было бы проще взять полевую миссию и просто исчезнуть по пути и затеряться в рядах наемников какой–нибудь далекой страны.       А раз так, то и ладно. Он с честью продолжит нести ту ношу, что передала ему мать, и которую ему доверил Четвертый.

***

      Он до сих пор не может поверить: его, биджу задери, лучший и, пожалуй, единственный друг — предал Коноху. Так все говорят, но поверить в это он просто не мог. И пусть даже он действительно ушел к Орочимару, пусть он избил его едва ли не до смерти, но он его не добил. Он не лишил Деревню джинчуурики на неопределенный срок, хотя мог. С легкостью.       Саске прекрасно знал, что нукенин опасен — он одолел их команду совершенно не напрягаясь, едва ли не зевая. Орочимару смог убить Хокаге в центре родной Деревни. А еще Учиха был горд, как сотня дайме — он мог решить, что, втеревшись в доверие к предателю, пройдя опасные и изнурительные тренировки он сможет самостоятельно покончить с ним. Предателей Саске ненавидел даже сильнее, чем сам Наруто.       Он просто не мог быть предателем.

***

      Он явно что-то узнал, что-то важное, раз до сих пор, даже после убийства Орочимару не может позволить себе вернуться в Коноху. Нужно ждать…

***

      Минато Намикадзе — его отец. Во всяком случае, он сам так сказал. Вот только что-то не верилось ему в это. Если он действительно сын двух героев, то почему он оказался в приюте? Почему Какаши, его ученик, относившийся к учителю как к отцу, практически как к мертвому, но нетленному божеству — не научил его ничему? Хождение по деревьям, небольшая помощь с теневыми клонами — и на этом всё. Даже ветром он овладел с помощью Асумы-сенсея. И это за почти четыре года знакомства.       Джирайя-сенсей, бывший ему «крестным» — ушел ненамного дальше. Расенган — бесспорно, великолепная техника, наследие Четвертого, как он говорил. Оодама расенган — в некотором смысле еще лучше. Вот только… Почему он ограничился только этим? С тренировками его навыков как джинчуурики не вышло, но неужели нельзя попробовать что-то другое? Он точно владел стихийными техниками, при этом не то, что не научил его хотя бы основам стихийного преобразования чакры, но даже не намекнул на это, а от всех просьб отмахивался. Да они даже стихию его не выяснили! За три года! Что уж там говорить о навыках жабьего отшельника… Он ни слова не проронил о его родителях, даже о матери.       Да что говорить, они впервые встретились спустя тринадцать с лишним лет после его рождения. В детстве для счастья ему хватило бы простых коротких разговоров с единственным живым близким человеком… Но не случилось даже их.       Горькая улыбка исказила его лицо. Джинчурики должен быть привязан к своей Деревне, он должен любить её. И Минато Намикадзе, Четвертый Хокаге, герой, отдавший жизнь ради своей Деревни, даже после смерти делает всё, что в его силах ради её процветания. Он готов даже признать джинчурики своим сыном от женщины, с которой, как говорит, обвенчался в тайне ото всех… (7) Он положил на пьедестал свою жизнь, свою душу, даже память о себе.       И даже выслушав ложь, произнесенную во благо, Наруто не потерял веры в своего героя. Ведь большей верности своим идеалам и мечтам он не видел и не увидит больше никогда.       Верность — лучшее, что может быть в человеке. И Наруто Узумаки не знает человека лучше, чем Минато Намикадзе.

***

      Даже его мать, едва ли не боготворимая им, говорит, что он — сын Четвертого Хокаге. Вот только её рассказы об их знакомстве, их отношениях — отдают чем-то неправильным.       Генин, который сумел перебить отряд джонинов? Тех, что сумели проникнуть в Коноху в разгар войны, захватить стратегически важную цель и незамеченными уйти далеко за пределы стен Деревни? Единственный, кто смог найти её по следу из волос? И имя, данное ему в честь главного героя глупого романа Джирайи-сенсея…       Наруто помнил о Данзо. Помнил о его методах. О судьбе клана Учиха. Возникало поганое чувство, что это действительно могло быть правдой.       Его… Отец уже наглядно доказал, на что он готов ради Конохи. Влюбить в себя важную для Деревни девушку и прожить с ней всю жизнь? Какой пустяк, если это нужно Деревне. Убить сотни и тысячи людей, утопив противника в крови? Он — шиноби Скрытого листа, для него это не обязанность, но привилегия. Запечатать в новорожденном сыне половину силы чудовища ценой своей жизни и души? Величайшее оружие Деревни, способное контролировать свои силы — бесценно. Отдать себя служению безо всякого остатка — достойная судьба для достойного человека…       Ну что же… Знание о том, что его отец не был предателем буквально скинуло камень с его души, взамен водрузив как бы не больший груз.       Он дал уже немало обещаний, как себе, так и другим людям. И пусть теперь он видит, что его подвели к этим решениям, пусть теперь он отчасти понимает, о чем говорил Мадара, пусть ему было бесконечно жаль несчастную, всеми обманутую мать, пусть… Пусть.       Он выполнит то, что обещал. Ведь он — Наруто Узумаки, и это его путь шиноби. Путь, на котором предательство — последнее дело.