Аромат с толикой мяты

— Юри, дыши! Глубокий вдох, теперь выдох. Не спеши, — уверенный настойчивый голос проникает в затуманенное страхом сознание Кацуки. — Ты слышишь? Успокойся! Ничего страшного не случилось. Всё хорошо. — Пхичит, ты видел? — слова с трудом срываются с сухих дрожащих губ. — Это он! Профессор Никифоров… Да как такое может быть? Он же меня узнает! Я вообще из универа вылечу, не то что зачёт не сдам. — Так ведь не узнал, — возражает таец. — До салона доехали, и не узнал. Юри, что за паника? Тебя мама родная сейчас не узнает, не то что профессор, лекции которого ты и не посещал никогда. Юри с сомнением смотрит в большое зеркало, висящее на стене уборной. Яркого освещения, множество раз отражённого от белого искусственного мрамора, хватает рассмотреть две изящные фигуры омег. На Юри тёмный костюм и белая шелковая рубашка. Волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая широкий чистый лоб. Очки с массивной оправой оставлены дома, вместо них — незаметные линзы. Глаза, немного подведённые по уголкам, кажутся намного больше, цвет выразительнее. Образ дополняют чёрные бархатки на кистях рук и шее: и красиво, и железы вроде как прикрыты. Ну если не считать, что их там нет. А вот флакончик с феромонами в сумочке есть. Да и не только с феромонами. О втором, с густой смазкой, Юри предпочитает не думать, но Пхичит исправно подбрасывает его в сумочку, заверяя, что может и пригодиться. Ну да, двадцать лет не нужен был, а тут пригодится. Чуланонт мягко обнимает его за плечи, притягивает, пытаясь вселить потерянную уверенность: — Азуми… — Давай поменяемся? — Чем? Профессорами? — Ну да! — вспыхивает Юри. — Возьмёшь Никифорова? Им же всё равно. — Нет. — Нет? — тут же сбивается японец. — Но мне это нужно! А вдруг он что-то спросит? — Скажешь, что из Японии, хокку прочтёшь. Он же по литературе, оценит. А вообще это неплохой шанс. — Для чего? Поменять институт? Пхичит раздосадовано ударяет по краю фаянсовой раковины. — Ты меня вообще слышишь? Он тебя не узнал и не узнает, Азуми. А ты можешь о нём что-нибудь и узнать. Потом для зачёта пригодится. Мало ли. К тому же он красавчик. Когда ещё тебе такой альфа перепадёт? Тебе только вечер продержаться. Расслабься. — Расслабиться? С Никифоровым рядом? — от одной мысли глаза брюнета широко распахиваются, а сердце начинает отплясывать в груди бразильскую самбу. — Пхи… Мали! Эти таблетки, они у тебя ещё есть? Ты должен мне их дать, пожалуйста!.. Таец некоторое время с сомнением рассматривает взволнованное лицо друга. Затем глубоко вздыхает и тянется к сумочке. Пару мгновений — и на ладони красуются небольшие белые капсулы. — Держи две, — в голосе Пхичита звучит явное недовольство. — Не хотел тебе давать, но ты ж без них не успокоишься. — Спасибо, ты настоящий друг! — Юри быстро проглатывает капсулы, запивая холодной водой из крана. — Ну да… Ты их главное с алкоголем не смешивай. Ты помнишь? — Конечно, конечно! — оптимистично отзывается Юри, увлекая приятеля к двери. — Не смешивать. Я помню. Идём же, Мали, альфы ждут.

***

— В поэзии серебряного века, где каждый поэт творил миф о себе как особой творческой личности, образ сердца трактуется, прежде всего, как сердце поэта. В этом отношении поэзия серебряного века наследовала заявленную А.С. Пушкиным в «Пророке» парадигму поэта-пророка, в основе которой преображение сердца как основного органа поэтического познания. Результатом такого преображения становится… Плавный и монотонный голос лектора разносится по помещению. Юри слегка вздрагивает и бросает быстрый любопытный взгляд на стоящих рядом людей. Они с Виктором стоят напротив небольшой сцены, расположенной у одной из стен зала. Достаточно близко, чтобы рассмотреть высокую фигуру за стойкой с микрофоном. Худощавый мужчина со светлыми волосами и тонкими правильными чертами лица. Совсем юный — не больше двадцати — но вот уже проводит презентацию собственной книги. И не абы где, а в дорогом престижном салоне со множеством приглашённых высокопоставленных лиц. Юри — бета, слабо различает запахи, но даже у него голова идёт кругом от царящей вокруг вакханалии запахов альф и омег. Ароматы нещадно бьют по рецепторам, и юноша невольно ближе притягивает Виктора, утыкаясь лбом в плечо альфы. Свежий морозный аромат тут же обволакивает его, дышать становится намного легче, и колеблющееся вокруг море из людей перестаёт пугать. Юри даже вновь удаётся сосредоточиться на словах юного дарования. — …но такое — апофатическое познание — происходит всегда «ценою утраты части души», по признанию самого Блока. «Смерть души моей печальной» в цикле «Страшный мир» привела к появлению образа мертвого сердца: «Сердце — крашеный мертвец», а также мотива потери сердца: «Где сердце? — «Закинуто в омут». Последние слова автора тонут в шуме аплодисментов и неясном одобрительном гуле толпы. — Чудесно, не правда ли? Юрочка сегодня в ударе, — теплый бархатистый голос Никифорова опаляет шею, заставляя сердце учащённо биться в груди. Слишком близко. — Я, признаться, не верил, что у него всё получится. Однако ж. Будет мне уроком, чтоб не зазнавался, — лёгкая задумчивая улыбка скользит по губам Виктора, придавая и без того красивому лицу некую сюрреалистическую мягкость. Это должно быть противозаконно. Иметь такую внешность — живое воплощение Аполлона. Юри задумывается, не было ли ошибкой игнорировать лекции Никифорова. Но с другой стороны, что бы он смог на них услышать и запомнить, если всё твоё внимание сконцентрировано на чувственных изгибах прекрасного рта, а не на произносимых словах? Виктор наклоняется ещё ниже. Ближе. Юри видит весёлых бесенят на дне льдистых голубых глаз. — Как тяжело ходить среди людей И притворятся непогибшим, И об игре трагической страстей Повествовать еще не жившим. И, вглядываясь в свой ночной кошмар, Строй находить в нестройном вихре чувства, Чтобы по бледным заревам искусства Узнали жизни гибельной пожар! — Мрачно, но какая сила, согласитесь, — продолжает Виктор. — Вот такие они, русские певцы декаданса. Поэты серебряного века… Поэты серебряного века. Три гвоздя в крышку гроба Юри. — Да… Поэты серебряного века… потрясающие… И прежде чем Виктор успевает что-либо сказать Юри берёт у него из рук бокал шампанского и залпом выпивает. Не эстетично и не вежливо. Но Юри откровенно плевать. Ещё немного, и его голова просто взорвётся от переизбытка грёбаной русской литературы. Чего бы это ему не стоило, Юри не намерен позволить Виктору и дальше говорить о поэтах. Нужно отвлечь Никифорова, и алкоголь кажется прекрасным союзником. Он надеется. — Чудесное шампанское… — Юри чувственно проводит языком по губам, слизывая последние капли, и томно смотрит в глаза профессору. — Дивный вкус. Хочу разделить его с тобой. Принесёшь нам ещё пару бокалов? Глаза Виктора удивлённо распахиваются, но он лишь кивает, безмолвно соглашаясь, и забирает из рук Кацуки пустой бокал. А затем отходит к столикам с шампанским. Невероятно. То, чего бы Виктор не стал делать для какой-то беты, он делает для омеги. Черт возьми, это приятно! Юри чувствует, как в его животе порхают тысячи бабочек, а на губах расползается счастливая улыбка. Как много он может потребовать от Виктора сегодня? Шампанское веселит и будоражит. С каждым глотком, с каждым ударом сердца Юри чувствует, как неизведанная радость наполняет его, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Легкий игристый напиток тает на языке, взрываясь тысячами сладких пузырьков. Юри и сам сейчас как эти пузырьки: лёгкий и беззаботный, тающий под взглядом голубых глаз альфы. Его альфы. Юри по-свойски кладёт руку на предплечье Виктора, наслаждаясь ощущением натренированных мышц под кончиками пальцев. Определённо, Виктор не зря получил славу первого красавчика универа. Между очередными бокалами они успевают сделать пару кругов вежливости по залу. Дежурные улыбки, ничего не значащий обмен пустыми фразами… Юри мало что понимает. Весь его мир сейчас сконцентрирован на руке альфы, что крепко обхватывает его за талию. Даже сквозь ткань юноша чувствует прожигающий его жар, сотни мурашек бегут по коже в месте соприкосновения, отдаваясь в позвоночнике острыми иглами наслаждения. Мысли окончательно путаются. Благо Юри сегодня платят за красивую картинку: томно махать ресницами и мило улыбаться — это он ещё может вполне. Да и не только это. Слушая очередной ответ Виктора, Юри натыкается на пронзительный взгляд зелёных глаз. Холодный и оценивающий, злой взгляд. От него сразу становится неуютно, а по спине ползёт противный холодок. И вот скажи, что подобный взгляд принадлежит существу с лицом ангела. Юрию Плисецкому. Юному омеге, на презентации книги которой они находятся. Если бы взглядом можно было убивать, то Юри, вероятно, был бы уже мертв. И это учитывая, что Кацуки с ним не знаком и делить им нечего. Упс!.. Да не ревность ли это? Бедненький омежка приревновал альфу к бете. Когда-нибудь Юри посмеется. Но сейчас в нем слишком много алкоголя и собственнических желаний. Он не отдаст Виктора, не просите. Пользуясь тем, что Плисецкий занят разговором с кем-то, Юри разворачивается к Виктору. Тихий шёпот на ухо и быстрое многообещающее касание пальцев. Всё что угодно, лишь бы уйти отсюда немедленно. Виктор соглашается. И вот они уже на парковке за зданием. Пока Никифоров вызывает такси, Юри достаёт телефон и набирает короткое сообщение Пхичиту, а затем включает беззвучный режим. Возможно, да что там возможно, наверняка, это самая большая ошибка в жизни Юри, но сегодня он не будет об этом думать. Не этой ночью. Такси подъезжает через несколько минут. Кацуки запрыгивает на заднее сидение, как-то получается прямо в объятия альфы. Теплые ласковые руки тут же обхватывают его, а губ касается страстный требовательный поцелуй. Виктор что-то отрывисто говорит таксисту и вновь припадает к губам Юри в умопомрачительном поцелуе. Определённо, этой ночью Юри ни о чём не будет жалеть.