unique

Небесное свечение золотом слепит, льётся по улицам города, именуемого «Магнолией». Желтый металл разливается по земле, отблесками окон сливается с теменью. Со временем окна светят так же, имитируя жаркое светило-солнце, но дураку понятно, что подделка. А внутри домов, как и каждый вечер, пахнет воском свечей, рано или поздно погаснувших, ржавчиной старых-старых труб и утренним запахом кофейных зёрен — всё ещё не выветрился. Лаксус смотрит хищно, верно верит в то, что он и вправду дракон. Но он, как и свечи свет в окне — имитация, подделка под правдивость и это, честно говоря, жалкое зрелище. Историей в его глазах отражается страх остаться на костяшках скелетных прахом, но так и будет. И каждый его взгляд, каждый его вздох говорит сам за себя. Гилдартс ему говорит: «Страх — это нормально, все боятся», но Лаксус уверен — «Страхом себя пополам сломаешь и к жизни больше не вернёшься». Кто-то говорит: «Скоро битва», Лаксусу кажется — «Скоро, уже скоро смерть». У Лаксуса нет мечты уже давно, и он, может, и не должен бы бояться вовсе ничего, но ритм чьего-то сердца говорит ему: Бойся. Он не из тех, кто будет биться в истерике — он попытается скрыть. Но каждый его взгляд, каждый его вздох говорит сам за себя. И всё, что ему остаётся — пить, неустанно пить, даже если от этого он погибнет быстрее, чем от самой битвы. Смерть, кажется, стоит за дверью: скрипит старой половицей, сквозняком холодит душу, хрипло шепча колыбель. Убийца драконов слышит её дыхание, закрывает глаза на минуту — две, хочет уснуть. Веки дрожат — не выходит, свет льётся сквозь ресницы, холодный пот стекает по виску. Смерть с ним играет. Маг разрушения говорит: «Выпить надо» и половица в пятый раз скрепит — она идёт. Стеклянные бокалы звенят, полнятся неизвестным Дреяру алкоголем и он вдруг замечает — руки от страха дрожат. У него кружится голова и кажется: слышит голос, далёкий, пока не у самого уха. «Я её слышу», — говорит еле слышно, скрывая фразу между ними. «Что-то она к тебе зачастила», — маг усмехается, но Лаксус боится, что смеяться над смертью нельзя и он знает: Это не смешно. Они пьют. Алкоголь обжигает всю глотку, в груди разливаясь вечным теплом. Лаксус думает, что это единственный способ не слышать, не чувствовать чужого мнимого присутствия. Алкоголь способствует хорошему сну в такие ночи. И спустя пару бокалов ему удаётся закрыть глаза на подольше. Он слышит только дыхание, ровное, совсем спокойное дыхание подвыпившего товарища. Едва ли он боится. Он смеётся над смертью и говорит, что страх — обычное дело, но сам не боится — его трудно понять. Лаксус думает о том, что не хотел бы быть параноиком, но в последнее время, он правда такой. И спокойно ему только с теплом алкоголя в груди и рядом с тем, кто смерти не боится. А всем остальным боязно, от них разит страхом — Лаксус чует, видит в стекле глаз. В их крови бы смерть искупалась, но пускай боятся все, тревожит она только его. Сейчас ему, наконец, спокойно. Он гладит чужую горячую кожу, слушает ритм, с которым бьётся сердце и точно знает — он, пока ещё, жив. Он также точно знает, что когда-нибудь это всё оставит его: дрожащие огни свечей за окнами соседских домов, жгучее дыхание на собственной коже и блеск карих, почти антрацитовых глаз напротив, но пока это всё у него есть, он обещает не волноваться о смерти. И в следующую ночь, она уже его не потревожит.