Ундина

      Жить со старшей сестрой хоть и было вынужденной мерой, но не являлось худшей частью пребывания в Питере. Ксюша в свои тридцать пять имела за спиной неудавшуюся карьеру и, что более тягостно, смерть мужа. С отцом в Москве было совсем скучно, друг друга мы не напрягали, учился я сам по себе, получал карманные деньги два раза в неделю, тихие обеды и ужины и такое же безразличие, и одиночество, скрепляющее нас. Поэтому, когда в кармане у тебя лежит призовое место на всероссийской олимпиаде по литературе и высокие баллы ЕГЭ, ты, не раздумывая, бросаешь тухлую московскую жизнь и отправляешься в культурный центр России постигать прелести журналистики.       В Питере мне нравилось; и симпатия эта заключалась даже не в культурологическом восторге, какой я испытывал каждый раз смотря на Эрмитаж или на Зимний дворец, а простое эстетическое наслаждение, буду банальным, но сидеть на Адмиралтейской набережной и тупить взор в сторону Большой Невы было бесценным.       Расставаться с Москвой оказалось грустно. Грустно в той части, где друг детства почти плачет тебе в плечо на вокзале, даже неловко было хлопать Кира по плечу и обещать писать каждый день. Удивительно, но это обещание оказалось не пустым утешением, с Киром мы и спустя четыре года поддерживаем связь, играем в мультиплеерные игры и все такое. Хотя если уж говорить о настоящей дружбе, которая не отдает детской привязанностью, то такую я бы отнес к Жене.       Мы с ним познакомились на собрании абитуриентов осенью первого курса, и оба сидели где-то на задних рядах, с лицом упоротого лиса слушали максимально активную девушку, которая расписывала в красках журфак СПбГУ. И не то, чтобы этот факультет нуждался в столь яркой демонстрации своих преимуществ, но чувство гордости, что учиться я буду тут, не покидало меня весь первый год. А потом все скрасила рутина - вечные погони за интересной темой, рефераты, репортажи, курсовые, статьи, написанные в кофеиновой горячке и вечный недосып. Но время, проведенное с Алексеем Павловичем, за статьями по литературе, было, пожалуй, лучшим из всей студенческой суматохи.       - Капучино?       Женя достал из небольшого портмоне аккуратно сложенные сотни. Я кивнул на его предложение и отправился вдаль кофейни занять наше постоянное место за столиком в углу. Пока Евген с понурым лицом стоял возле стойки заказов, в помещение зашел Руслан Эдуардович, и сдержать свой возмущенный вздох, я смог бы разве что в коме. Поэтому я тяжело выдохнул, чем привлек внимание и друга, и преподавателя, и конечно этот напыщенный индюк не придумал ничего лучше, чем улыбнуться мне. Он был в черных штанах и белой рубашке с вертикальными черными полосами, интересно, он специально одевается так, будто утром не совсем решил какой образ ему больше подходит: строгий препод или хипстер. Он взял эспрессо с собой и отправился в сторону университета.       - Этот петух везде, - Женя принес две кружки кофе.       - А я еще живу с ним, – друг вопросительно приподнял брови, - ну в смысле в одном подъезде.       - Ох, Михал Александрович, оговорочки по Фрейду подъехали.       - Заткнись.       На пару мы пришли впритык и на немое возмущение Поперечного старались внимания не обращать. Хотя через несколько минут все возмущение в аудитории было направлено на преподавателя.       - Поговорим о «Евгении Онегине»…       На четвертый курс журфака было отведено повторение всего изученного, и начал Руслан Эдуардович с Александра «наше все» Пушкина, спорить с ним над ложностью эпитета «наше все» никто не стал, да и вообще отвечать на его тупые вопросики с подковыркой никто желанием не горел. Женя с Даней только недовольно фыркали, как и другая часть аудитории; девочки бессовестно залипали, тогда как мужская часть группы видела в нем полноценного посягателя на их студенческое достоинство.       - Почти девять лет, - Женя уверенно ответил на вопрос об истории создания «Евгения Онегина».       - Девять лет? – удивленно раскинул руками Руслан Эдуардович. – А жить-то, когда, Женя? А жить-то когда? Роман писался восемь лет!       Наверное, не стоило ему задевать Женю, потому что последним гвоздем в крышке гроба под названием «наверное, он не так плох» стала именно эта выходка.       - Вообще-то, - начал я неуверенно и, когда он перевел на меня свои серые глаза, вообще потерялся слегка, но собравшись с силами и мыслями, я продолжил, - работа над «Евгением Онегиным» длилась семь лет четыре месяца и семнадцать дней.       Откуда в моей голове взялась эта информация я до конца не знал, но под одобрительные возгласы одногруппников я раскочегарился и уже уверенным громким голосом продолжил.       - Округлять до восьми лет с вашей стороны не совсем профессионально. Начал Пушкин писать роман девятого мая тысяча восемьсот двадцать третьего в Кишиневе, а закончил - двадцать пятого сентября тридцатого года в Болдино. Отсюда и фрагментарность романа, отрывочность и незавершенность некоторых сюжетных линий.       Руслан Эдуардович сделал шаг к преподавательскому столу и тяжело спустил свой взгляд на листочек, который лежал у него на столе. Он одобрительно кивнул и вернулся ко мне, смотрел он как-то странно, почти не моргал, и разобрать, не доволен он или просто аутист, я не мог. А так как Женя похлопал меня по спине, как тренеры подбадривают боксеров перед боем, остановиться я уже не мог.       - Можно округлить вашу магистерскую степень так пренебрежительно, но не обессудьте, уважайте Пушкина, он ведь «наше все».       Мне казалось, что сердце сейчас выскочит из груди, но люди в аудитории были готовы встать и поаплодировать. Поэтому я лишь попытался сохранить спокойную маску на лице, на деле же мне бы не помешал пакетик, чтоб не свалиться от недостатка кислорода.       - Ладно. Михаил, спасибо, за ваш ответ.       Руслан Эдуардович еще раз внимательно осмотрел меня, и стало совсем неловко, поэтому я повернулся к Жене, который с лицом “not bad” уважительно кивал. Даня лишь цокнул и вернулся к конспектам.       - Раунд, блять, - изобразил звук барабана Эльдар с переднего ряда.       Вторая половина лекции прошла спокойно, к студентам Руслан Эдуардович не обращался, но в своих «остроумных» (видимо, только на его взгляд) высказываниях умудрялся стебать Иосифа Александровича и Антона Павловича, если Бродского я еще мог простить, то Чехова я любил нежной подростковой любовью и каждое острое замечание в его сторону принимал на личный счет.       - А знаете как у него фамилия? – Даня посмотрел куда-то в экран телефона, а потом пододвинулся к нам и показал страничку ВК. На аватарке Руслан Эдуардович в костюме-тройке стоял на фоне какой-то европейской достопримечательности, я перевел взгляд на строку с именем.       - Усачев? – Женя прыснул. – Скорее уж, Обсычев.       И остаток лекции мы еле сдерживались от того, чтобы не разразиться нещадным смехом на всю аудиторию.       - Михаил, подойдите, пожалуйста.       Кто-то из одногруппников банально пошутил про Штирлица, а Женя беспокойно посмотрел на меня. Я начал думать о том, что меня сейчас отчислят за неуважение к преподавателю и вся моя работа пойдет коту под хвост, я спокойно отправил друзей из аудитории, сам подошел к преподавательскому столу. Руслан Эдуардович писал что-то в блокноте, словно дожидаясь, пока все студенты вывалятся из аудитории.       - До свидания, Руслан Эдуардович, - подхалимски произнесла староста и вышла последней.       В кабинете остался только я и Руслан Эдуардович, который особого доверия не внушал. Преподаватель повернулся лицом ко мне, смотрел он снизу вверх, и я только сейчас понял, что до этого момента еще не видел его так близко. У него были живые светло-серые глаза, сияющие почти детским оптимизмом и жизнерадостностью, улыбался он доброжелательно, хотя в сложившейся ситуации воспринималось это, скорее, как «твое место у параши, сопляк». Он встал и оперся бедром об правый край стола, сложив руки на груди. Он был слегка ниже меня, поэтому хоть какое-то преимущество я перед ним имел.       - Алексей Павлович оставил мне специальные рекомендации на каждого студента, - он пододвинул к себе листок, наверное, тот же, в который он посмотрел во время лекции. – Я вижу у тебя неплохой послужной список, это полезно для магистратуры.       А то я, блять, не знал.       - Не хотелось бы, чтобы из-за наших разногласий ты перестал писать.       Заботливая курочка-наседка.       - Поэтому предлагаю свою кандидатуру в качестве научного руководителя. Не буду лукавить, для меня это партнерство тоже будет полезным. Так как я молодой преподаватель, мне нужно набираться опыта и, чем больше практики у меня будет, тем лучше.       Я смотрел сквозь него и прорабатывал в голове пути отступления. Предложил он сам, значит, ему это тоже надо, да и бросать свое любимое дело, которым я занимался с самого поступления, из-за него не хотелось. Было бы это все делом принципа, я бы срулил сразу, но финансовая поддержка статей перевешивала чашу весов. Руслан Эдуардович терпеливо ждал, я почувствовал себя каким-то отсталым, поэтому оттаял и сказал:       - Хорошо.       Он снова улыбнулся; было в нем что-то притягательное, в том смысле, что девочек с первых рядов, которые смотрели на него во все глаза, я в принципе мог понять, но еще больше мог понять Женю, который заслуженно обзывал его петухом. Внутри образовалось какое-то странное чувство, которое контрастировало с неприязнью, и вообще после этого диалога эмоций со знаком «+» было больше, чем противоположных, от этого стало не по себе, и я поспешил ретироваться.       - Миша.       Когда это мы перешли с «Михаила» на «Мишу» я не уловил.       - Вот, возьмите, ознакомьтесь с темами, а в пятницу подходите. Обсудим.       Я потянулся за листочком и случайно коснулся его пальцев; руки у него были холодные, я даже вздрогнул от неожиданности, но он, кажется, не заметил. Руслан Эдуардович зарылся пальцами в светлые волосы и откинул их назад. Видимо, со мной покончено, поэтому он сжал губы в тоненькую нить и вернулся к записям. Мне оставалось только на ватных ногах выйти из кабинета и застать в коридоре Даню, который беспокойно грыз ногти, и раздраженные крики Жени в другом конце. Я перевел глаза с одного на другого и подошел к Дане, забрался на подоконник и попытался унять дрожь в руках.       - Че он хотел? – поинтересовался Поперечный.       - Да так, - я сжал руки в кулаки, где-то читал, что это помогает, - насчет статей спросил.       - Ясно. А Женя опять с Катей срется.       - Неудивительно, - отметил я и сожалеюще посмотрел на друга.       - Ага.       Пока Женя выяснял отношения, мы с Даней сидели на подоконнике и тупили в телефоны. Я развернул листочек и пробежался глазами по предложенным темам, меня порадовало, что Руслан Эдуардович не был ярым сторонником исключительно русской литературы, я заметил несколько интересных заголовков по зарубежной литературе, выписал себе в заметки телефона несколько наиболее примечательных и предположил, что все не так уж плохо.