Ундина

      Тем временем жизнь не останавливалась и не замедлялась, открываясь новым порывам и дальнейшему течению судьбы, все стремительно развивалось. Солнце уже несколько дней заполняло улицы Питера, студенты, взбудораженные мартовским настроением, носились туда-сюда с листочками, книгами, тетрадями в руках, сдавали запоздалые работы и были озадачены предстоящей практикой. Особо счастливые люди с нашего потока смогут на целый месяц умотать в Европу, чтобы обучаться у мастеров журналистики, а затем написать в своем дипломе что-то настолько актуально востребованное, что их сразу возьмут в уважаемое издательство. А были те, для кого остались пригреты места в Питерских или Московских газетах, журналах и прочем. Я не входил ни в ту ни в другую группу лиц, я входил в группу неудачников с разбитым сердцем.       И меня порой раздражал тот факт, что все мои мысли занимает не будущее, а прошлое, я все время натыкался на знакомые места и слова, которые будоражили мое сознание и откидывали в золотую осень, где я счастливый, пьяный падал в объятия Руслана Эдуардовича, путался в его длинных предложениях и литературе, которая сейчас уже не спасала от меланхолии, дремавшей в моей душе. Все стало таким вязким, в какой-то момент мне перестало хватать воздуха, отчего я все больше и больше курил, опирался на обшарпанный столб в курилке и прислонялся лбом к стеклу. Но это не было состоянием отчаяния, я проводил много времени с Женей, иногда и Даня отрывался от своих дел, иногда я даже зависал с Катей, она оказалась весьма интересным человеком и, видимо, опираясь на свое женское сочувствие, не спрашивала меня о нем.       Только вот хаос жизни нисколько не спасал меня от той единственной болезненной темы, которая звенела в стенах института, все время давая о себе знать переливом гнева и любви – я отказался от любви всей жизни. И это ничем не заглушить и не исправить, это просто есть, как часть моей жизни, и ее бы оставить в прошлом, пусть заживает эта глубокая огнестрельная рана, но я не мог двигаться дальше. Меня сковало болью.       Посреди ночи я просыпался от мигрени, оглушал себя громкой музыкой, душил себя сигаретами и ничего не способно было отвлечь меня. Я пытался вновь найти спасение в литературе, но текст плыл перед глазами, буквы скакали по строчкам, и я не понимал ни слова, все смешивалось в безумии. Зато визуализация Руслана в моей голове сохранилась во всех своих лучших проявлениях. Я помнил его до мельчайших деталей, иногда он снился мне: он целовал меня на прощание, оставлял ключи на тумбочке в прихожей, улыбался и уходил. А там на улице его ждал Илья, и они вместе растворялись в заснеженном воздухе. Но хуже всего было не это, а то, что в этих снах я обычно выбегал за ним, я бежал по странным снежным полям, оставляя следы босых ног, я кашлял кровью на ладони и падал, чувствовал, как снег тает под лопатками, а хлопья продолжают застилать мое лицо, пока легкие конвульсивно пытаются заглотить как можно больше морозного воздуха. Я умирал в попытке догнать его, от этого просыпаясь каждую ночь, я чувствовал свое бессилие.       Возвращаться к норме оказалось не так просто, как я предполагал. И даже посиделки в семейном гнездышке Жени не избавляли меня от того снежного настроения смерти. А за окном природа оживала, оживало все, жизнь била ключом из всех щелей, будто несколько лет Питер спал и именно сейчас решил пробудиться от многолетней спячки.       Ксюша рисовала, она включала какие-то фортепианные записи на компьютере и вся наша квартира мгновенно превращалась в филармонию, она больше не закрывала двери и разрешала мне сидеть на полу в ее комнате. Сестра улыбалась чаще обычного, она много разговаривала со мной, готовила, уволилась из супермаркета и готовилась ко встрече с Женей. В преддверии встречи она рисовала небольшие картины, за последние сутки она закончила невероятный пейзаж; только вот я находил в ее картинах себя и это пугало. Особенно меня испугал белоснежный фон, на котором каплями была размазана красная краска и вблизи не очень понятно, что это всего лишь минималистичный сад роз на белом мольберте с зелеными крапинками между лепестками. Но если отойти подальше, то это была иллюстрация моих кошмаров, кровь на снегу, беспорядочные отпечатки ладоней и чувство тревоги - состояние не самое приятное. Во всех ее пейзажных работах небо разливалось в бесконечной борьбе темноты и солнца, пытающегося прорваться сквозь пелену дыма. В общем никакого утешения и в этой форме искусства я не находил. Только бесконечная музыка, которая двадцать четыре на семь растекалась по холодным стенам квартиры и успокаивала. И я, к своему собственному удивлению, впервые после момента расставания, начал смиряться.       Смирение и осознание вещи неразрывно связанные, без одного не будет другого и я прекрасно понимал, что:       а) Руслан должен остаться в прошлом;       б) Я любил Руслана;       в) Я ненавидел Руслана;       г) Руслан никак не пытался связаться со мной, я не видел его в университете, значит, он уже на несколько шагов дальше меня.       И, как только, все эти пункты были четко осознаны, стало легче двигаться дальше. Только вот было одно огромное НО, которое не позволяло мне этого сделать. И это даже не безразличие Руслана, которое ранило меня посильнее любых ножей и лекарств, это другое невыразимое состояние.       Однажды по заумному французскому каналу я услышал слово dépaysment, которое включало в себя куда больше смыслов (например, неспособность ощутить своим домом страну, в которой живешь), но мне понравилось, как оно звучит, и я запомнил наиболее обобщающий перевод этого понятия – дезориентация. И именно чувство потерянности и неспособности обнаружить единственно верное направление я сейчас ощущал. Я стоял даже не на перепутье, я банально не мог найти дорогу к этому перепутью и единственный вопрос, мучивший меня все время – что делать? – истерикой звучал в голове.       Я влюбился так отчаянно и бесповоротно, что в какой-то момент даже решил, будто вся моя дальнейшая жизнь будет связана с Русланом.       Вот, мы с ним дурачимся на кухне, обливаем друг друга водой, он недовольно бурчит себе под нос, а потом мы долго целуемся на диване. Вот, он жарит оладушки, покачивает бедрами в такт попсовому хиту, я большим пальцем убираю с его щеки муку, провожу подушечкой пальца в сахарной пудре по его нижней губе и аккуратно целую. Вот, мы с ним гуляем по парку, он рассказывает интересную историю о каком-нибудь французском писателе и улыбается своим заумным шуткам, а я даже не понимаю о чем он говорит, но все равно улыбаюсь, потому что я обожаю его смех. Вот, мы смотрим фильм про то, как один паренек кончил в персик и для меня это весьма странно, а Руслан находит в этом метафорические смыслы, и мы долго спорим над смыслом происходящего на экране. А еще его прикосновения: их мне не хватало больше всего. И вся эта счастливая жизнь, которая осталась где-то на периферии сознания, стала счастливой фотографией в старом альбоме.       Иногда я натыкался на черно-белую фотографию мамы, еще в школьной форме с красивым бантом на голове, она отдаленно напоминала Ксюшу своей беззаботной улыбкой, а вот худощавое телосложение мне определенно досталось от нее. Мама улыбалась на этой фотографии, держала в руках потрепанный скромный букет, определенно сорванный в огороде дедушки. И у меня возникало смешанное чувство по отношению к этой девочке, будто отдаленное яркое воспоминание о ней загоралось и моментально потухало. Я плохо помнил ее, только вот, когда смотрел на ее школьное фото, вдруг ощущал безмерную любовь и заботу, отдаленное атрофированное чувство потери, невозможности возвращения. Хотя абсолютно разные ситуации потери, но к тем воспоминаниям о маме прибавились воспоминания о Руслане и все это стоит оставить в потрепанном старом альбоме, лишь изредка возвращаясь к черно-белому фото и серым глазам.       Я сидел перед открытой страницей списка возможных стран, где еще остались места для прохождения практики. Франция, Англия, Германия, Италия – все занято, счастливчики успели оплатить свою стажировку. Я ни на что не надеясь еще немного полистал программы, но к успеху не пришел.       Кшиштовский Михаил 20.44: Парни, что у вас с практикой?       Баженов Евгений 21.00: да похуй, главное же в диплом что-то вписать, я нашел местечко в Вестнике МГУ       Кшиштовский Михаил 21.01: Меня нет возможности туда вписать?       Баженов Евгений 21.01: бля, чувак, если бы я знал, что тебе тоже понадобится местечко, я бы приберег       Кшиштовский Михаил 21.02: Да не, все норм. Не знаю просто куда податься       Кшиштовский Михаил 21.03: Дань, а ты че?       Баженов Евгений 21.04: Наш Данечка уезжает к слонам со своим ненаглядным.       Я знал, что Данила собирается в Африку, но даже не предполагал, что это произойдет настолько быстро.       Поперечный Данила 21.25: Да ты надоел, Баженов! Обещал, что не скажешь.       Поперечный Данила 21.30: А сам-то? Про Исландию ничего не хочешь рассказать??       Кшиштовский Михаил 21.30: Что? Что-то про того исландского режиссера? Женя!       Кшиштовский Михаил 21.30: Я вижу, что ты онлайне, Баженов, что про Исландию??       Поперечный Данила 21.31: Бриньяр пригласил его в Исландию на все лето, поработать над сценарием фильма.       Кшиштовский Михаил 21.32: То есть ты едешь в Африку с Егором, изучать слонов? А Евген в Исландию писать сценарий с Бриньяром?       Я немного потупил в телефон, пока пацаны затаились в зловещей тишине. Еще немного покрутив информацию в голове я вдруг понял, что останусь один. Не будет никакого Жени, к которому я смогу прийти поздно вечером и просто посидеть помолчать с ним ни о чем, не будет никакого Дани с его истеричной хаотичной энергией, с нашими субботне-воскресными посиделками за апексом. Моя жизнь на протяжении нескольких лет состояла из учебы, друзей и постоянства. А теперь все утекало сквозь пальцы. Если не будет практики, то не будет и соответствующей части диплома, а значит и плакали все мои шансы попасть в магистратуру, а значит и никакой учебы, никакой литературы, загнусь во второсортной редактуре текстов, умру от жопного спида. Друзья разъезжаются в разные уголки мира, а постоянство разрушила любовь, бессмертная и вечная любовь к Руслану, которая никак не утихала, а лишь жадно требовала его обратно. Меня охватила паника. Женя с Даней, наверное, где-то за моей спиной заключили негласный договор о том, что о своих дальнейших планах они мне молчком, пока не прижмет. Все прекрасно понимают, что я неудачник с отсутствием стремлений.       Баженов Евгений 21.50: Ну ты и сука, Поперечный.       Я отложил телефон. Срочно покурить, пока не задохнулся. Я вышел на балкон, закурил, оперся спиной об стену и выпуская густой дым изо рта, наблюдал за кроваво-оранжевыми остатками солнца на небе. А потом заметил его.       Руслан стоял на своем балконе, облокотившись на периллу, он просто стоял и смотрел на закат, видимо, его он тоже очаровал. Я так давно его не видел, что казалось, будто смотрю на старую потертую картинку, которая в прошлом имела огромную ценность… хотя и не утратила ее в настоящем. Я разглядел лишь его силуэт, но этого хватило, чтобы заставить панику в моей груди утихнуть. Достаточно лишь очертания его профиля, чтобы я отстранился от своих дурных мыслей о смирении. Я, наверное, никогда не смирюсь с тем, что любовь жизни не станет уже никогда моей, но я смогу жить с любовью к нему и пока она есть, есть и надежда на чуть лучшее будущее, чем рисовало мне больное воображение несколько минут назад.       Этой ночью в своих снах я впервые не умирал в снегу. Он поцеловал меня в губы, оставляя привкус клубники и вина, положил ключи с тяжелым брелком на подоконник и, оставив дверь в квартиру открытой, уходил. Я бежал по метели за ним, чувствуя, как льды покрывают лодыжки. И вот он повторяющийся момент, я кашляю кровью на ладони, оставляя месиво на снегу, падаю и смотрю на снег, застилающий глаза. А потом появляется Руслан, он поднимает меня за плечи, рукавом куртки протирает забрызганное кровью лицо и беспокойно улыбается.       - Какой же ты дурак! Какой же ты дурак! Я люблю тебя, Миша, как ты не поймешь? В каждой своей жизни я буду выбирать тебя. Я буду выбирать тебя всегда. Какой же ты дурак!       Проснулся я не посреди ночи в холодном поту и с желанием убиться, а в обычное весеннее утро с пылкой надеждой в груди - вера в лучший исход.