Название потом придумаем 31

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
The Hatters

Пэйринг и персонажи:
Юрий Музыченко/Павел Личадеев
Рейтинг:
R
Размер:
Драббл, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Паша с детства любил конкретику и определенность.

Посвящение:
Всем котанам из фандома <З

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Ну, как говорится, все персонажи случайны, а совпадения вымышлены.
Публичная бета всегда включена
17 августа 2019, 15:19
Паша с детства любил конкретику и определенность. Потому школа с математическим уклоном стала не случайным выбором: цифры никогда не врут. Паша был щепетильным в каждом вопросе, доделывал до конца все, за что брался, и точно знал, чего он хочет от жизни. Ну, пока в ней не появился Юра, конечно. Юра был вот вообще ни капли не похож на Пашу. Да спонтанность — его второе имя! Первое время их знакомства это ужасало Личадеева: как можно было так беспечно относиться к себе в частности и жизни в целом? У Паши это в голове не укладывалось... Кто знает, может, именно поэтому они и заинтересовались друг другом тогда в театре — хотелось понять человека с абсолютно противоположной точкой зрения. Но время шло, а Юра с возрастом не менялся — все та же хаотичная катастрофа. А Паше оставалось лишь закатывать на все глаза и удивляться каждый раз изобретательности друга. Друга… Этот чертов друг похерил весь Пашин план на спокойную и размеренную жизнь. Отобрал спасительную конкретику. А Паша внутренне разрывался каждый раз от захватывавшей его эйфории от нарушений собственных правил и понимания, что всё рушится, а все его многолетние старания коту под хвост. — Блять! Громкий возглас над ухом заставил Пашу поморщиться и вылезти из своих внутренних философских терзаний обратно на Юрину кухню. — Чего ты орешь опять? — Павел скептически оглядел сидящего напротив Музыченко в домашней растянутой футболке и трениках. — Да заебало все! Я не знаю, искренне не знаю, как вот здесь будет лучше звучать. Юра передает ему через заваленный нужными и не очень бумагами стол затертый и потрепанный листок со скачущими строчками причудливых нот и припечатывающих слов. А Паша вздыхает и думает, где же он так накосячил в прошлой жизни, что в этой ему приходится работать с Юрием я-никогда-ничего-не-сделаю-нормально Музыченко. Краем глаза он замечает, что у песни нет названия. Он смотрит на Юру долгим, нечитаемым даже спустя столько лет знакомства взглядом, который должен был быть угрожающим, но как-то не срослось. Ну не может Павел Личадеев обижаться на Юрия Музыченко. — Ты…все еще не придумал название?.. — тем не менее аккуратно спрашивает Паша. — Ты обещал мне, что оно будет готово неделю назад! — Ну прости, Паш-милаш, как-то не придумалось… Музыченко поднимает на Личадеева раскаивающиеся глаза цвета темного шоколада, а тот откровенно на них залипает. Сердце Пашеньки сбивается с обычного ритма, и ему это не нравится. Снова. В этом нет смысла: Юрка — его лучший друг, у него есть жена и ребенок… Сердце, ты глупое, напутало что-то. Пашка, вообще-то тоже не железный, он тоже романтик! Пусть его романтика и не заключает в себе безбашенные и спонтанные поступки, если, конечно, Юра не прилагается, но это не значит, что у Паши чувств нет, ведь иначе не терзал бы так отчаянно аккордеон и не орал самозабвенно, подпевая своему солисту… Да, Паша любит, когда все спокойно и размеренно, но… — Да ладно тебе, Пашкевич, не дуйся, — его мысли снова нагло прервал один вечный нарушитель спокойствия всех и вся, — знаю я, как ты бесишься, придумаем мы название…. Как-нибудь потом… И тут Паша злится. Потому что это уже край: когда потом, где потом, что потом?? Где, мать его, четкий план? — Юра… —угрожающее шипение сквозь зубы. — Тихо-тихо, — Юра предчувствует надвигающийся ураган в виде истерики Личадеева, оные случались хоть и редко, но эффектно. — Ты устал. Мы оба устали. Сколько мы уже тут сидим? День? Три-пять? — Четыре, — раздраженно цедит Паша, потому что ну вот опять этот оболтус ничего не контролирует. А Юра тем временем обходит стол и останавливается у Личадеева за спиной, по-хозяйски так запуская руки в отросшие патлы и натягивая их у корней, создавая приятное покалывание. А Паша вновь внутренне поражается этой чисто Музычеевской непосредственности. Он сам-то тщательно продумывает каждое действие, чтобы никто ничего о них не узнал! Вот так спокойно, со свойственной ему щепоткой нахальности, каплей развязности и КАМАЗом харизмы Юра разрушает конкретную и простую жизнь Паши, заставляя плевать на принципы, идеалы и планы. Юра берет, что хочет и когда хочет, не задумываясь, а Паша ломается к чертям, потому что Юра не остается. Юра уходит к законной супруге и горячо любимой дочке, а Паша остается один на один со своей порушенной к херам защитой и оголенными чувствами. Потому что чувства-то сильные… Вау. Он признал это. Хоть себе признал, и то хорошо… Юра же, не догадываясь, какие баталии ведутся у Паши в мозгу с его собственной Логикой, спустился кончиками пальцев к шее, выводя успокаивающие круги огрубевшими подушечками и вырывая первый за этот вечер, пока еще уставший стон. Он знает, что Паше сложно, но ради него, Юры, Личадеев идет на многое. Он пересиливает себя, мирится со многими тупыми привычками и недостатками своего «долбоеба со скрипкой». На такое ведь не все жены согласились бы, а Пашенька вон сколько уже терпит. Так что Юра все видит и ценит. И не такой он «припизднутый на голову», как ругается Паша, потому что не может он сказать прямо, обозначить отношения конкретно, знает, что его аккордеониста бесит эта неопределенность, но и с собой ничего поделать не может. Но Юру отвлекает от грустных, по-Личадеевски определенных и муторных мыслей пошло приоткрытый рот, в который так и хочется засунуть то ли пальцы, то ли что покрупнее, манят такие выразительные и умные глаза и задумчиво сведенные к переносице брови. Музыченко решает отвлечь своего мальчика (знал бы Паша, что тот его мысленно так называет, — пизды бы дал) от неприятных мыслей и, расстегнув верхние пуговицы рубашки друга, скользнул раскрытыми ладонями по груди к соскам, пощипывая набухающие горошины и нежно проводя по ореолам. — Юр… — Паша на выдохе потянулся к Музыченко и обхватил руками за шею, притягивая к себе для поцелуя. Он уже и сам не знал, чего хотел от друга. Все его привычные планы и конструкции давно разломал один большой непослушный ребенок, желающий все и сразу, а без них Личадеев терялся, не знал, что ему делать. Вот и приходилось полагаться на лучшего друга Юрку… Черт, всего лишь друга. Черт, больно. А Юра времени не терял: целовал щеки, губы, нос — везде, где мог дотянуться. Он потянул Павла вверх и усадил ничего не соображающее тело друга на край стола. Паша по привычке обхватил его ногами за торс и притянул ближе, закинул одну руку на плечо, как, помнится, сделал однажды на одном из концертов. Хоть что-то привычное… — Паш-милаш, а Паш-милаш, — дразнит его Юра и улыбается так искреннее и свободно, что Личадееву сносит крышу. Паша стонет громко и отчаянно, отпуская и себя тоже, позволяя забыть о построенном в голове сюжете и отдаться застилающему глаза огню похоти. Он кусает губы и прогибается в спине так, что лучшие актеры порно позавидовали бы. И смотрит-смотрит-смотрит на Юру, как бы спрашивая, правильно ли он делает, нравится ли. Эта игра, кажется, им никогда не надоест: Паша строит, старается исправить, а Юра ломает и лажает, показывая потом Паше, как жить в сломанном мире, а потом бросает, а ты, Личадеев, дальше как-нибудь сам. И так раз за разом. И по накатанной. — Паша. И Юра подхватывает свое счастье (снова мысленно получает пизды за такие слова) под бедра, пока тот самозабвенно кусает Юрино плечо, и стаскивает катастрофически модные, по мнению самого Юры, спортивки вместе с трусами, чтобы побыстрее, потому что у обоих уже стоит так, будто они месяц не виделись. А Паша тем временем чуть отстраняется, смотрит по-блядски исподлобья прямо в карие глаза, отвлекая, а сам ремень на чужих джинсах находит и дрожащими руками расстегнуть пытается. Юра улыбается, целует в щеку и накрывает узловатые длинные пальцы своими, помогая. Когда с ненужной одеждой покончено, Паша, кажется, уже готов умереть или умолять, чтобы Юра взял его поскорее, чтобы вытрахал все эти тупые загоны и распорядки чего-то там, Паша уже и сам не помнит, что он там себе в принципах на придумывал… И Паша просит. Просит так отчаянно, что голос срывается, а Юре ничего и не остается, как заткнуть этот блядский рот. Пальцами. Личадеев захлебывается собственной слюной, ощущениями, свободой. Со стороны он похож на суку, но его это не ебет. Больше нет. Сейчас у него не вопросов даже к себе. Зато есть к Юре: — Ты, блять, собираешься мне вставить или нет? — запыхавшись, как после бега, укоризненно спрашивает Паша. Юра, может, и в шоке от такого, но ненадолго. Он с характерным хлюпом вытаскивает пальцы изо рта Паши под недовольный стон последнего и, опрокинув Личадеева спиной на кипу бумаг, принялся поочередно вводить их по одному. — Бляха, какой же ты узкий, — с долей восхищения делится Юра. — Мало трахаешь, — с вызовом прилетает ему в ответ. О-о-о, да. Паша без всех своих любимых условностей был тем еще вихрем. Он, может, и загнал себя в рамки, но вот Юра не позволит этому вихрю утихнуть. Вытащив пальцы и приставив ко входу налитую головку, наскоро смазанную слюной, Юра мстительно усмехнулся: — Правда? Сейчас исправим… Кто бы что ни говорил и каким серьезным Личадеев ни казался, а трахался он отвязно и классно. Вот где уж точно он отпускал себя… Почти как на сцене. Мокрый, раздетый, взгляд расфокусированный, а рот и не закрывается. Юра любуется. Это даже лучше, чем на сцене, тут нет мешающих субъектов в виде жен, фанатов и остальной группы. Только Юра может видеть такого Пашу: разложенного на разлетевшихся и перепутанных давно бумагах, стонущего его имя, смотрящего без стеснения влюбленными глазами… Он кончает с именем Музыченко на губах и взглядом свободного от всего мира человека. Юра кончает до боли стиснув зубы. Есть последняя условность, которую ни за что нельзя нарушать. Нельзя говорить эти три слова. Ни за что. Приводя себя в порядок. Паша натыкается на ту самую пресловутую Песню Без Названия, еще раз пробегается глазами по строчкам и, найдя карандаш в первозданном хаосе Юриной кухни, с легкостью заполняет пробелы. Потом гордо смотрит на Музыченко и видит, что тот подозрительно тих. — Юр, подойди сюда. Пожалуйста, — тихо зовет Паша. Вот он уже снова тихий мальчик (нихуя себе мальчик, думает Юра), кусающий губы по ночам от неразделенной любви, как в мелодрамах. Но он понимает: Юра не должен молчать, ему не нужны эти условности. Это Пашина прерогатива… —Чего хотел? — со вздохом отзывается Музыченко и удивленно смотрит на заполненные пробелы в песне и на Пашу. — Ну, чего смотришь, как баран на новые ворота? Скажи уже что-нибудь… Паша волнуется. Эта песня очень важна, ведь именно в ней Павел Личадеев, Юрин Паш-милаш, ставит точку, окончательно отказываясь от себя старого. Юра сломал его, вернее, показал настоящего Пашу, который, по-честному, нравится ему гораздо больше. И почему-то именно сегодня, именно эта песня стала решающей. Юра еще раз читает строчки. Нет, Паша не пишет там слова о любви, но пишет так откровенно, так открыто, как не писал никогда. И смотрит так ожидающе, что Юра не выдерживает и, вдохновленный новой песней, ломает последнюю условность. Когда вдоволь насмеявшись, нацеловавшись и напившись (читать: написав музыку) они сидели в обнимку на балконе и курили одну сигарету на двоих, Паша вдруг спросил: — Так что с названием… той самой песни? На что Юра загадочно ухмыльнулся и, выдыхая дым в потолок, ответил: — А название потом придумаем.
Примечания:
Комментарии приветствуются