Этот лёд тает.

С самого утра меня ужасно тошнит. Колени трясутся и подгибаются, а пальцы нервно отбивают ритм на столешнице. Мама предлагает завтрак, но я отказываюсь, понимая, что просто не могу осилить его. "Кто вообще ест перед соревнованиями?" — проносится в голове, и я даже соглашаюсь, но потом сразу одёргиваю себя. У меня не соревнования, а показательное выступление. Но я никогда не нервничала так даже перед соревнованиями. Выдыхаю. Наверное, волнение это взялось из-за того, что я обманула Вайнону. Стараюсь забыть об этом и промотать в голове свою сегодняшнюю программу. С ужасом понимаю, что не могу сделать этого. Будто все дни усердных тренировок стёрлись из памяти. Так, ладно. Это сейчас мой мозг просто занят не тем. Вот и всё. На корте удивительно тихо. Нет ни фигуристов, ни хоккеистов. Вайнона, казалось бы, волнуется даже больше, чем я, но совершенно этого не показывает — борется с собой. Она верит в меня и знает, что я никогда ещё её не подводила. Знает, что для меня выступить превосходно сегодня — как два пальца об асфальт. Наверное, это так. Только вот я не чувствую этого. Будто мою опору выдернули из под ног и спрятали куда-то. Вайнона говорит мне пару слов поддержки и улыбается. И эта улыбка — добрая, доверяющая — даёт больше мотивации и спокойствия, чем эта речь. Только сейчас до меня доходит — я уже стою в коньках. В зашнурованных, наточенных. Оглядываюсь по сторонам. Сердце замирает. Когда я успела выйти из раздевалки? Непонятно. На месте для судей сидят смутно знакомые мне люди — мужчины и женщина за тридцать. Все в строгих костюмах и с галстуками, переговариваются о чём-то, улыбаются. — Они уже наслышаны о твоём невообразимом таланте. Я вздрагиваю так, будто меня облили кипятком. Лезвие конька скользит по покрытию. Голос Майи непривычно сухой и жёсткий. Каждое слово — хлёстким ударом ощущается на моих щеках. Я распахиваю глаза и смотрю на неё — всегда такую радостную и счастливую, способную поддержать лишь улыбкой краем губ. Что с ней? Почему она в таком настроении? Зачем так по-злому устрашающе смотрит? — Ты для них — легенда. Посмотри. Обсуждают, гадают, какое же представление для них устроит самая юная представительница страны. Говорит, будто ядом брызгает. Вайноны нет рядом. Я непонятливо мотаю головой, пытаясь разобраться, что же происходит. — Майя? Что... — Не смей подводить Вайнону. Я закрываю рот и вытягиваюсь по струнке. — Не смей, ясно? — сверкает злым взглядом она и очень быстро ретируется с корта. Я смотрю ей в след, как рыба открывая рот, не в силах даже что-то сказать. Не в силах двигаться. Она была моей последней надеждой на воодушевление. Я думала, она поможет мне перестать волноваться. Она всегда помогала. Но этот разговор — точнее, злой монолог — возымел скорее обратный эффект. Колени затряслись сильнее. Вайнона вырулила из раздевалки. Эмоциями показала — пора. Сложила руки над головой в замок и потрясла, успокаивая и желая удачи. Обычно я гордо вздёргивала голову, улыбалась так, будто уже победила и шефствовала на лёд, как на коронацию. Сейчас же меня не хватило даже на скупой кивок головой. Дорогу до середины катка я прохожу скорее на автомате. На меня смотрят, как на животное в вольере. У меня нет сил для того, чтобы посмотреть на наблюдающих. Начинается музыка. Итак, я снова прокручиваю программу в голове и... ничего. Абсолютно ничего, в мозгах совершенно пусто, как тогда. Начинаю двигаться в режиме "автопилот", отмечая, что пока всё идёт очень даже хорошо. Замечаю и — чуть не отступаюсь на дорожке шагов. Это ведь самая лёгкая часть программы! Они заметили? Я отворачиваюсь, чтобы этого не узнать. Программа завершена, но не отточена. Ха, чья же это вина? Я забываю о том, что происходит. Со льда моё сознание перемещает меня куда-то далеко, и когда я вновь решаю очнуться, оказывается, что я уже откатала половину. Всё-таки смотрю на наблюдающих. Их лица будто каменные, они не выражают положительных эмоций, но и отрицательных не выражают тоже. Думаю, это значит, что всё в поряд... Чёрт! По-детскому глупо сбиваюсь на тройном тулупе. Словно трёхлетняя девочка, которую только-только привели на фигурное катание. Такие прыжки я идеально выполняла и в два года. Начинаю злиться. Руки сжимаются в кулаки, я отвлекаюсь и сбиваюсь окончательно. Очень плохо приземляю риттбергер и путаю местами два элемента. Кажется, что я слышу, как Вайнона за бортиком звонко бьёт себя по лбу. Сразу вспоминаются слова Майи: "только попробуй подвести Вайнону"... Становится очень противно от себя. Заканчиваю, останавливаясь в центре. Даже не раскидываю руки, как обычно я делала это на соревнованиях под дикие аплодисменты. Сейчас аплодисментов нет — наблюдающие за мной люди лишь переглядываются и начинают совещаться между собой. Я еле доезжаю до борта — впереди Вайнона уже идёт в сторону раздевалки. Вздыхаю и следую за ней, волоча очень тяжёлые ноги в очень тяжёлых коньках. — Я знаю. Это было отвратительно. Не выдержав давящей тишины, я разрушаю её своим резким высказыванием. Майя стоит в стороне и даже не смотрит в мою сторону. Она видела, я знаю. Она тоже видела мой провал. — Это было не идеально, — нежно начинает Вайнона. — Ты могла лучше, но это тоже превосходный результат. Учитывая наши условия... всё хорошо. Майя не фыркает, но в своей голове я отчётливо слышу, как она это делает. — Надо было побольше времени уделить на то, чтобы довести до автоматизма программу. Этим мы и будем заниматься. На соревнованиях будет лучше. Ты молодец, — заверяет она ласково, и я впервые в жизни понимаю, что она врёт. Она надеялась на меня. И в её глазах я вижу, как разбивается о скалы доверие ко мне. Она думала, что я покажу результат намного лучше. Она воспринимала это как само собой разумеющееся. И сейчас я не оправдала её ожиданий. Она будто держалась из последних сил, чтобы не выдать свою грусть. Я её прекрасно понимала. — Отдыхай, Морган. Всё было... отлично. Я крепко зажмуриваюсь. Когда открываю глаза, вижу, что Вайноны напротив меня уже нет. Разве тренер не должен сразу указывать на все ошибки и говорить так, как есть? Боже... Я обиженно плюхаюсь на скамейку. Так отвратительно на душе у меня никогда ещё не было. Я буквально унизила себя. Я свалилась в самый низ, туда, откуда только начинала. На дно. Со стороны слышу тихий смешок и дёргаюсь от неожиданности. Майя присаживается рядом со мной. Чёрт, а я уже забыла, что она тоже была тут. — Жаль, что тренер не знает, что Морган не надо отдыхать. Морган уже отдохнула. Вчера, на хоккейном матче. Сердце останавливается и осыпается вниз. — Ты знаешь? — безэмоционально тяну я, стараясь не разреветься. — Откуда? — Когда твоя сестра позвонила нам и сказала, что ты плохо себя чувствуешь, Вайнона, конечно, отменила тренировку. Её тогда не было во дворце, а вот я пришла в кабинет к трём часам, чтобы разобраться с бумагами и сверить время тренировок. После этого занятия я решила взглянуть на хоккейный матч. Вот знаешь, — она закидывает ногу на ногу. — Никогда не интересовалась этим видом спорта, а вот в этот раз интересно стало. Там ещё мужчина сидел какой-то, очень уж громко он кричал. Смотрю на него, улыбаюсь, вижу вдруг, рядом кто-то сидит. Думала, показалось. Подошла поближе, и нет — не показалось. Сама Морган Рэй сидит. Я и сложила пазл. Я молча проглатываю всё вышесказанное. — И не сказала Вайноне? — Неа. — Почему? — Если честно, хотелось. Первой моей мыслью было ей позвонить, но... я думаю, ты сама вынесла урок из этого. Не хотелось расстраивать Вайнону, ты знаешь, какой она человек. Волнуется, принимает всё близко к сердцу. А тут ещё и ты — железная леди, стальная дисциплина. Я надеялась, что у тебя хватит совести для того, чтобы выступить прекрасно. Тогда бы я тебя поняла — ты пошла на матч, потому что была уверена, что дополнительная тренировка тебе не нужна. Но всё произошло не так. Я... разочарована. Что-то щёлкает в мозгу и я судорожно начинаю оправдываться, вскакивая на ноги. Убожество. — Я сама от себя такого не ожидала! Поверь, я... — Я знаю, как это бывает, — Майя тоже встаёт. — Не надо этого. Сделанного не вернёшь. Подумаешь, одна тренировка... Но как сильно она повлияла на нас всех... Мне даже кажется, что Майя возвращается. Плечи её опускаются и она выдыхает более спокойно, возвращается совершенно не злое выражение лица. Теперь я начинаю её узнавать. Она смотрит с жалостью и неодобрением одновременно. — Я могла бы закрыть глаза на это. С лёгкостью, ты же меня знаешь. Но я перед Вайноной в долгу, равном жизни, она меня буквально за руку затащила в любимое дело, на нормальную работу. Мы все здесь ей по гроб обязаны. И, как хороший человек, она не показала своей грусти. Но я увидела. И лишь из-за этого я зла. Я не понимаю, как можно поступить так с ней. С тобой-то всё понятно, но Вайнона... Я утыкаюсь взглядом в пол, разглядывая поцарапанные коньки. Надо же, видимо, настолько сильно накосячила при выполнении. Но как? Это невозможно, я откатывала всю программу идеально, я тренировалась до самого закрытия, я намного превосходила сверстников. Что не так!? — Урок же ты усвоила, не так ли? Мне кажется, именно в этот важный момент, перед Гран-при, ты стала отлынивать. Представь, что будет с Вайноной и всеми ребятами, если ты проиграешь? Ты вообще представляешь, как мы все в тебя верим? — продолжает Хоук. — Так что с тобой? Хоккей? Серьёзно? Когда это ты стала этим увлекаться и почему он дороже, чем родное фигурное катание? Она внимательно смотрит на меня. Я не нахожу, что ответить. Майя хитро щурится, склоняя голову, и говорит почти не язвительно: — Неужели, те слухи правдивы? Я бледнею. — Что, любовь настигла именно сейчас? А переждать Гран-при ты никак не могла? Представь на своём месте других девочек, которые всё отдали бы, чтобы оказаться там, где сейчас ты. Они даже не могли подумать о том, чтобы в такой важный момент занять голову чем-то другим. От таких отвратительных слов я начинаю злиться сильнее, чем предполагала. — Вот и надо было брать на моё место Сэди! Зачем вы потащили на Гран-при меня, если я такая ужасная? Скажешь, может, что у меня и результаты хуже, чем у неё!? — Не скажу, — она на этот эмоциональный взрыв лишь фыркает. — Вас нельзя сравнивать. Вы очень отличаетесь. Майя разворачивается и собирается уже покинуть раздевалку, но я спешно её останавливаю. Прошу объяснить. — Многие думают, что у Сэди талант, — замечает Майя. — На самом деле это не так. Моя челюсть падает. Как можно говорить такое о человеке, который... который... в свои шестнадцать катает лучше, чем профессиональные фигуристы сборных, побывавшие на десятках олимпиад? О человеке, который пережил травму и стал кататься даже лучше? О человеке, который никогда не показывает усталость, если вообще чувствует её, и тренируется каждый раз так, будто в последний? — Ты не можешь так говорить... это оскорбительно для неё. — Нет, это не оскорбительно. Даже наоборот. Дослушай, — она наклоняет голову. Волосы закрывают её лицо. — У Сэди нет таланта. Когда её привели, это сразу стало ясно. Родители говорили, что хотели отдать её на гимнастику или танцы, на волейбол, хотя бы, но она упорно тащила их именно в эту секцию. Посмотри на неё сейчас и попробуй поверить в то, что нам с Вайноной пару лет понадобилось для того, чтобы научить её просто проезжать каток по кругу. Я неверяще гляжу на неё. Никогда не поверю... — У Сэди нет таланта. У Сэди есть упорность. И именно из-за этого она смогла догнать тебя. У тебя талант есть. Упорство тоже. Точнее, я так думала. До сегодняшнего момента. Сэди бы никогда не позволила себе ничего такого. Ты тренируешься до ночи, чтобы стать лучше, чем есть, а она тренируется до самого утра, чтобы просто остаться в спорте. Ты воспринимаешь успех как само собой разумеещееся, а она — как дар свыше. Я тебя предупрежу. Ты прекрасная фигуристка, ты можешь уничтожить всех действующих чемпионов на раз-два. Но для этого ты должна чётко ставить цели и следовать за ними, не отвлекаясь ни на что. Наш спорт — это стальная дисциплина. Ты это знаешь. Ещё ты знаешь, что Сэди без проблем может занять твоё место. У нас тут, вообще-то, конкуренция. Но скажу одно... упорные люди превосходят талантливых. Сэди была лишь примером для тебя. Если будешь надеяться только на талант, будешь проигрывать. Я смаргиваю слёзы с ресниц. Это не Майя. Не может быть она. Она бы никогда не... — Извини за прямолинейность, Морган. Ты знаешь, я всегда готова помочь. И я пытаюсь это сделать, пусть и столь непопулярными методами, — она вновь оказывал у двери. — Переодевайся и иди уже домой, отдохни. То, что было сегодня, не было абсолютно ужасно для среднестатистических фигуристов, но было ужасно для тебя. Прости за честность. Сейчас даже не думай перенапрягаться, ясно? И помни: упорные люди превосходят талантливых. Старайся впредь не нарушать дисциплину. Дверь закрывается. Теперь я в раздевалке одна. Очень медленно, будто во сне, принимаю душ, переодеваюсь и иду домой. Сознание подрисовывает мне Финна рядом со мной, который что-то рассказывает, провожая меня до дома. Но я знаю, что его тут нет. Он сейчас у себя, наверное, играет во что-нибудь на приставке. Или пытается тренироваться с больной ногой, дурачок. Дома взволнованно интересуются, как всё прошло. Я игнорирую все вопросы и, даже не покушав нормально, плюхаюсь в постель. К слову, сейчас не ночь, но это не мешает мне лежать и молча смотреть в потолок. Когда сон меня достигает, я действительно засыпаю. Не знаю, сколько времени тогда показывают часы. Снится мне дурацкий сон. Это Сэди, которая пытается исполнять мою программу, но падает на каждом шагу. Майя кричит ей, что она разочарована. Кричит, чтобы Синк не смела разочаровывать Вайнону. Сэди проезжает на льду пятой точкой и не может встать, хотя она всего лишь ехала, не делая никаких прыжков. Я подхожу к борту. Сэди оборачивается на меня, и я наконец понимаю, что это не Сэди. Это я. Зал неожиданно наполняется криками и аплодисментами болельщиков. Я оказываюсь на льду. Оглядываюсь и вижу, как награждают участников Гран-при. И самое страшное, что меня там нет. Сэди смотрит на меня злым взглядом Майи с золотой медалью на шее. Да, мне действительно стоит отдохнуть. Что там говорила Майя о перенапряжении? И слушать не собираюсь. Опять. Я просто обязана выиграть Гран-при.