Часть 1
13 июня 2020 г., 22:00
да при ярком солнце, при луне в оконце тень бурьяна, да при ясном небе, что при чёрством хлебе, окоянно. что душистый клевер, что холодный север, — плеть аркана... на широком поле, да по горькой доле ноет рана!.. Нейромонах Феофан feat. Drummatix — Замиренье
...Если ты растёшь на легендах о Хиробрине, сложно не мечтать хотя бы ненадолго обрести его способности, — особенно в годы детства, когда кажется, будто мир бесконечно добр к тебе. И когда всё вокруг настолько просто и понятно, что ты беззаботно радуешься моменту, не тяготясь размышлениями о завтрашнем дне. А ещё — мечтаешь, выдумывая миры, причудливо сплетённые из чужих историй, материнских сказок и твоих снов. В рассказах о Хиробрине всё звучало так складно, как никогда бы не сложилось в реальности. Но одно Дима уяснил практически с самого начала, — причину, по которой герой преданий очень быстро сбежал от человеческого общества. Узнавать ответ на этот вопрос Дима особо не рвался, но его мнением никто (или ничто) не поинтересовался, — и узнать пришлось на собственном примере. Узнать, когда к семнадцати годам он вдруг понял, что мечты о силах Хиробрина, увы, перестали быть мечтами. Когда друзья смотрели на его «чудеса» с испуганным восхищением. И когда эти же друзья на глазах Димы превратились в ослеплённых его магией, не ведающих, что они творят, людей. Всех живущих на земле с начала веков манила магия, которую они не могли видеть, но умели чувствовать. Она таилась в сверкающих сине-голубых камнях, в книгах, написанных древним полупонятным языком, — и в других живых существах. Люди, сами того не ведая, ощущали магию, окружавшую Диму невидимым облаком, и стремились приблизиться к её источнику. Дима был концентрированной магией. Она являлась воплощением жизни и силы — поэтому рядом с Димой было тепло, к Диме хотелось прикоснуться, — и убить, чтобы наконец-то успокоить эту жажду. Он честно пытался не стать воплощением второго Хиробрина с его диктатурой и неуёмными амбициями. Дима вообще был далёк от политики, не стремился к управлению миром и больше походил на других «родственников» Хиробрина, отчего-то менее известных в широких кругах персонажей. Да, они двое не были единственными людьми в истории, наделёнными такими способностями, — существовало минимум четверо других личностей с подобным даром — или, правильнее сказать, дарами. Неуязвимость не позволяла им погибнуть — стрелы пролетали мимо, оружие не оставляло и царапины на коже, словно таких людей окружал невидимый барьер. Выучив язык зачарований, они могли интуитивно прописывать сложные заклинания, варить самые замысловатые зелья и без труда зачаровывать предметы — ведь им не нужно было ждать, пока магические силы вновь восстановятся до нужного уровня. Все эти четверо стали кто учёными-маговедами, кто посредственными политиками, несмотря на все силы не умеющими грамотно распорядиться властью, кто спасителями человечества, преподносящими чудодейственные зелья вымирающим от болезней городам, а кто отшельниками, как и Дима. Причём нельзя сказать, что он не пытался построить нормальную жизнь. Но не был он по натуре альтруистом, не был учёным, не был врачом, царём или кем там ещё ему надо было бы стать с такими способностями. Диме, вот так неожиданность, хотелось обыкновенной судьбы без лишних вывертов в виде всемогущества и гордого одиночества. Но ни с каким человеком, ни в каком городе, ни в какой самой маленькой деревне ужиться ему так и не удалось. Правда, существовала всё-таки одна недо-надежда, — но если уж невозможное стало возможным, то почему и бы и да, почему бы продолжению той легенды тоже не оказаться реальным?.. А в продолжении, менее интересном для играющих в войнушку детей, говорилось о некоей Алекс. О человеке, встреченном Хиробрином на одной из бесконечных дорог, — девушке, оказавшейся нечувствительной к его всемогуществу, не теряющей голову от близости с таким источником магии. Не менее амбициозной, чем сам Хиробрин, прошедшей с ним долгий путь, — и бесследно сгинувшей в одном из двух других измерений, — не то в Крае, не то в Нижнем Мире. Сгинувшей вместе с Хиробрином, который по идее вообще был бессмертен, — и гибель которого до сих пор сокрыта мраком неопределённости. Кажется, у них даже дети успели появиться, но это совсем уже спорный и почти неподтверждённый момент. Конечно, быть может, Алекс никогда не существовало. Может, и измерения эти выдумали для большей эффектности, — слишком уж глобально для одного человека найти туда пути, а потом всему человечеству вдруг разом их потерять. И ещё много этих «может», примерно столько же, сколько странностей происходило в жизни Димы — так почему бы не допустить возможность ещё одной?.. Всегда муторно искать новых продавцов ингредиентов для зелий, — временами Дима очень жалел, что не умеет создавать предметы из воздуха. Даже перемещаться в пространстве умеет, а такую легкотню делать не получается, — и сейчас приходится тащиться не к привычным дверям определённого дома, а на шумный базар с орущими торгашами, сидящими на головах друг у друга. Сомнительная перспектива, с какой стороны ни посмотри, — нет, наверное, давно стоило научиться самому отыскивать в природе все составляющие, чтобы прекратить походы в такие неприглядные места, как этот рынок. Но с другой стороны, одним из немногих предлогов, под которыми Дима мог уходить к людям из надоевших стен дома, была покупка штуковин для зелий и зачарований, а потом их продажа через посредников, — без какого-то занятия в одиночестве со скуки можно умом тронуться. Но, проходя сквозь людское море, шумящее хором громких голосов, Дима пожалел, что вообще вышел из дома. Надо было всё-таки дождаться, пока его основной поставщик достанет то несчастное горное растение, зацветающее раз в два года. Ни на одном из прилавков не мелькали знакомые бледно-розовые цветочки, — сплошь паучьи глаза в банках да сушёные кроличьи лапки. И он почти развернулся и пошёл обратно, но не иначе как сама удача решила наконец снизойти и до Димы, — он бросил случайный взгляд поверх рядов из очередных паучьих глазах и выцепил парня, разглядывающего какую-то потрёпанную книженцию. Нет, у него точно маразм обострился. Ну не может же быть, что... Дима остановился, не поверив своему же зрению, поплатился за разглядывание тычком в бок и криком: «чего ты тут встал посередь дороги!», а потом шагнул навстречу парню за прилавком — светло-рыжие волосы, рассыпанные по обгоревшему лицу веснушки и светло-зелёная мешковатая футболка. Он так похож на Алекс — с картин, с рисунков к детским сказкам, из воображения Димы, — только другого пола. — Здравствуйте. Ну и отбитый же ты, Дима. Парень заинтересованно поднял глаза. Зелёные. Отложил книгу — на переплёте какое-то тиснение, не разглядеть издалека. Первые эмоции постепенно утихали, и порыв начать разговор чтобы начать теперь показался идиотизмом. Дима не умел общаться с людьми — и уж тем более нормально знакомиться. — А у вас, м-м, есть... паучьи глаза? Нотч великий, помилуй и спаси. Убого настолько, что страшно представить, как его вопросы звучат со стороны. И под взглядами десятка паучьих глаз, выставленных прямо перед лицом Димы, становилось ещё хуже. — Да, конечно. — Парень, если и удивился, то виду не подал. Вероятно, экстравагантных покупателей он перевидал достаточно — только вот почему сам Дима впервые его здесь видит? В общем, ладно, не до того сейчас. Нужно срочно придумать что-нибудь адекватное, выдавить из себя связную реплику, а не глупое блеяние. — А Вершинника Розоцветного нет случайно? Ну... допустим, сойдёт. Уже лучше. Парень за прилавком нахмурился и разочарованно вздохнул: — Нет. Ни у кого его сейчас нет, говорят, к концу сезона только появится... — Он задумался и вдруг как будто вспомнил о чём-то. — Хотя подождите... вам же для зелья от лихорадки Ивера он нужен? Соврать или всё-таки сказать правду? Ладно, будь что будет. — Нет. — Дима заметил промелькнувшее на лице парня недоумение. — Для одного почти неизвестного варианта зелья регенерации. Похоже, он сильно удивился. Даже сильнее, чем ожидал Дима — непроизвольно наклонился чуть вперёд и сказал почти что шёпотом: — Но его же практически невозможно приготовить! Передержал дольше двух секунд — и всё, потом только вылить. А ещё куча этих ингредиентов, которые сложно найти и ничем не заменить... И парень снова замолчал, прищурив глаза и будто внимательнее присмотревшись к Диме. Шанс, что он узнает в Диме того, кем тот является на самом деле, мал, но... Но почему бы и да? — Извините, — проговорил парень, запнувшись, — это же вашими зельями торгует Дейян? — Моими. — Спасибо, что хоть не спросил, правда ли Дима — очередной всемогущий-не-такой-как-все-человек. — Но сразу говорю — у меня нет каких-то там секретных ингредиентов. Они сами получаются... вот такими. Блестящее объяснение. Если диалог сейчас оборвётся, Дима точно никогда себя не простит. Но парень замер, восхищённо хлопая глазами, даром что рот не открыл. Видимо, ему хотелось подняться выше очередного второсортного продавца травок на базаре и не стоять тут под солнцем дни напролёт, — а тут вдруг до него снизошёл «мастер зелий», и разве можно его упустить? Надо сказать, Дима полностью разделял его мнение. Ведь если невозможное вдруг стало возможным, то почему бы и да?.. — Ну, я делаю всё по интуиции, — неловко продолжил Дима, проклиная себя за косноязычие. — Но есть пара схем, которые я почти с нуля придумал. Ничего особенного, но могу принести свои записи и одолжить ненадолго... если интересно. Парень, похоже, не верил в своё счастье. Дима тоже. Он так похож на Алекс — с картин, с рисунков к детским сказкам, из воображения Димы, — только гораздо лучше. Пожалуйста, пусть в этот раз Дима не ошибётся.***
...Лавовое озеро, встретившееся им около ближайшего берёзового леса, никому из них ни разу не попадалось. Сколько раз Дима гулял здесь в одиночку — и как только пропустил мимо себя? — И откуда оно тут взялось? — удивлённо сказал Андрей, осторожно подходя ближе. Посмотрел на лениво булькающую субстанцию и обернулся к Диме, спрашивая — как и всегда, когда задавал подобные вопросы, — немного смущённо, будто боясь сказать что-то не то: — А ты можешь плавать в лаве? Дима невозмутимо пожал плечами, обошёл Андрея и с непроницаемым выражением лица прыгнул прямо в лаву. И, конечно, не сгорел заживо. Даже одежда — и той хоть бы хны. — Вот, получается, что да. Я же почти бессмертен. — Почему «почти»? — недоумённо произнёс Андрей, и Дима шагнул обратно на землю, зачем-то отряхнув брюки. — Знаешь легенду о Хиробрине? — парень кивнул в ответ. — Ну вот, никто же не в курсе, куда и когда он пропал. И это случилось со всеми, кто имел такие силы — как-то раз они просто исчезли. — Сложно исчезнуть «куда-то», — усмехнулся Андрей, глядя на темнеющий над верхушками деревьев горизонт. — Может, они тоже... умирают, ну, как простые люди? — Не знаю. — Дима пожал плечами, мысленно отмечая, насколько ему неинтересно знать, что там случится в будущем, и насколько важно чувствовать, что происходит здесь и сейчас. — Доживу — расскажу. Наверное. Нотч знает, сколько ещё ему придётся жить, — Хиробрин-то творил бесчинства лет сто, не меньше. Но одно известно наверняка — Андрею об этом рассказать он уже не сможет. Дима тряхнул головой, отгоняя бред, не к месту полезший в голову. Достаточно того, что он не ошибся, что Андрей оказался невосприимчив к магии Димы. «Когда я нахожусь рядом с тобой, то вообще этого не чувствую. Ни-че-го подобного». ...Правда, о жизни он задумался явно невовремя — из-за приближающейся ночи потемнело настолько сильно, что откуда-то начали постепенно выползать мобы. Нечастые гости здесь, вблизи людских поселений, — но за Димой всё равно регулярно увязывались странно шуршащие криперы, или Живые Мертвецы, или кочующие племена полулюдей, больше похожих на обтянутые кожей скелеты. По неясной причине магические силы Иных (или полулюдей, или Живых Мертвецов — неважно) не восстанавливались, и вечная бесконтрольная жажда толкала их на убийство других существ. — Андрей! — крикнул Дима, когда мимо парня пролетела стрела, воткнувшись в землю рядом с его ногой. Андрей ещё секунду смотрел на неё непонимающе, потом прошипел под нос что-то вроде «блять» и развернулся в противоположную сторону, попутно уворачиваясь от второй стрелы. Видимо, опыт охоты на пауков и их глаза научил его вовремя уклоняться от скелетоподобных существ, медлительных и не особо метких. Хорошо хоть, они не отошли далеко от дома — обратно бегом минуты четыре, не больше, — и, быстро оторвавшись от преследования и еле проскользнув мимо крипера, они благополучно добрались до двери. — Вечно они за мной увязываются, — недовольно пробормотал Дима, на всякий случай закрывая дверь на ключ. — Ты как Хиробрин, — заметил Андрей, — заметно запыхавшийся, но всё равно улыбающийся. — Он тоже был всемогущим и повелевал мобами. — Единственный особенный человек, который правильно использовал силы, — усмехнулся Дима, прислоняясь спиной к стенке. — Собрал армию Иных и захватил власть. — Тебе ничего не мешает сделать то же самое, — отозвался Андрей, но Дима только рукой махнул: — Какой из меня революционер? И вообще, Хиробрин жил так давно, что непонятно, был ли он вообще. Он кивнул в сторону крипера, потерянно бродившего среди дубов где-то за окнами: — Да и мобы не похожи на адекватных существ. С ними даже не поговоришь нормально, какие тут революции... И зачем мне нужны эти революции, подумал про себя Дима, но вслух ничего не сказал — только понял вдруг, что его тоска, вечная тоска, похоже, всего за какие-то короткие две недели их знакомства притупилась и почти исчезла. Две недели затянулись сначала до месяца, потом до двух, четырёх, шести, и вот уже на спинке Диминого стула висит та самая зелёная футболка, в шкафу отложен в дальний угол свитер, светло-жёлтый, связанный для Андрея его мамой два года назад, — а в записях Димы, рядом с его схемами, чужим почерком подписаны какие-то уточнения. Но ещё больше изменений произошло с самим Димой. Слишком долго он жил вдали от близкого общения, и теперь будто бы заново учился любить и заботиться, — иногда неловко, иногда не умея подобрать точных слов, иногда путаясь в своих же эмоциях, — он и не догадывался, насколько сложно бывает разбираться в собственных чувствах. Но, в общем-то, удивляться было нечему — последние его отношения закончились в семнадцать лет, а короткие интрижки на пару дней язык не поворачивался назвать чем-то серьёзным. И, если уж говорить откровенно, учиться любить оказалось много интереснее, чем учиться варить зелья. Родственники Андрея были только рады, когда он решил съехать от них — в доме, который они снимали вместе с другой семьёй, постоянно не хватало места. Родители не молодели и уже не могли работать в прежнем ритме, старшая сестра сама воспитывала дочь — непутёвый отец сбежал, как только узнал о ребёнке, — а у соседей-сожителей было отдельное хобби: ссориться с семьёй Андрея по поводу и без. Но теперь, вдали от криков соседей и проблем с поиском компонентов, он наконец-то мог совершенствоваться в зельеварении и забыть о торговле травами да паучьими глазами на базаре. Жизнь налаживалась, — складывалась, как по нотам, как в самых смелых мечтах Димы. Но иногда он сомневался — и не научился переселивать страх услышать не тот ответ, не научился прямо говорить о своих страхах. Он слишком боялся ошибиться.***
— ...Я вообще не думал, что Илю с Цавом там встречу. — Андрей эмоционально жестикулировал и так счастливо улыбался, разговаривая о городских друзьях, что у Димы отчего-то неприятно кольнуло в груди. — Я думал, они давно живут на юге, исследуют пустынные храмы, или что там ещё есть — они обожали их культуру, уехали сразу, как поженилась. Но они вернулись пару дней назад, узнали, что у Немана день рождения, захотели увидеться, — он только рад был, всегда кучу друзей приглашал, а я с ними хорошо общался, когда мы учились ещё. Сколько всего они рассказывали!.. Андрей невольно поднялся на ноги, дошёл до окна и остановился рядом, посмотрел куда-то, продолжая говорить, — потом обернулся, глянул на Диму, не переставая улыбаться: — Жаль, мы редко видимся все вместе. Дима не понимал, почему он так откликается на обычные фразы, — или понимал, но не хотел себе признаваться?.. — Ты скучаешь? — нет. Зря он задал этот неправильный, косо сформулированный вопрос. Андрей спокойно пожал плечами: — Ну да. У всех семьи, дети, работа — вечно нет времени на такие встречи. Да, семья, дети, работа — у всех нормальная жизнь. Дима зачем-то взглянул в окно, на лесистые холмы, за которыми не увидеть город, — и, бывает, даже не проехать верхом, если дороги размыты дождём. Так далеко от нормального мира и от остальных людей. — Ты не хочешь вернуться? — Дима еле смог произнести это, — будто бы неосознанно сопротивлялся упоминать вслух хоть что-нибудь подобное. — А ты что, думаешь вернуться в город? — Андрей слегка нахмурился, не догадываясь, куда поворачивает диалог. — Но... подожди, ты же не можешь жить так близко к людям? — Не могу. — Дима кивнул, краем сознания отмечая, как ему стало немного легче. Он почти услышал то, что так хотел услышать. — И зачем нам тогда обратно? Или... — кажется, он понял, к чему клонил Дима. Зачем ты вообще начал всё это. Дима тяжело вздохнул. — Нам — незачем. И Андрей снова улыбнулся, но теперь по-другому — краем губ, понимающе и едва заметно. Отошёл от окна, садясь рядом — близко и так привычно, — и Дима почувствовал тепло руки, опустившейся поверх его ладони. — Дим, — тихо и спокойно, почти шёпотом. И как только у Андрея получалось понимать его с полуслова?.. — Я не хочу никуда возвращаться. Наверно, Диме никогда не было настолько спокойно, — и, наверное, он никогда не понимал, насколько его тяготят сомнения, вечными тенями идущие следом за любым счастьем. Быть может, в этот раз он всё-таки не ошибся.***
Осень пришла, когда её совсем не ждали, — пасмурное небо, мелкий холодный дождь, ничего нового. Собираясь в дорогу до города, Андрей то и дело посматривал на тучи, будто они могли ему что-нибудь показать. — Ладно, я всё равно ненадолго, — в конце концов он махнул рукой на эти гадания по облакам, надел первый попавшийся плащ и пообещал быстро вернуться. Только передать целебное зелье для ребёнка сестры, второй день лежавшего с температурой — «всего лишь сильная простуда, можно не волноваться». Поехать захотел один, недолго же, — тем более, так часто бывало и раньше. Целыми днями находиться только друг с другом, вдали от других людей, тоже немного поднадоедает, как бы вы ни любили друг друга, — и Дима с понимаем относился к таким решениям Андрея. Всегда — и в этот раз тоже. Но конь без всадника — знак, в смысле которого сомневаться не приходится. Спустя час после отъезда Андрея Дима заметил его около дома и ещё несколько драгоценных секунд молча смотрел перед собой, будто бы не осознавая до конца. Потом перевёл взгляд на небо, на яркое солнце и далёкие, еле заметные облака, совсем ни о чём ему не говорившие. Пожалуйста. Зелья регенерации, лечения, всего, чего угодно, что может помочь, если... Дима хватал их с полок, швырял в дорожную сумку, почти не разбираясь. Потом закрыл глаза, представил себе лицо Андрея, — родное, улыбающееся, как и всегда, — и открыл их в нескольких минутах езды от дома. Иные ждали Андрея в дубовой роще по правому краю широкой тропы. Надеялись на дождь и тучи, надеялись, что их не обожжёт солнце. Чужая магия тянула, звала их к себе — и наконец дозвалась. Стрела попала ему в левый бок — кровь пропитала зелёную футболку, ту самую, остро напоминающую о надеждах, которым Дима так слепо поверил. Регенерации, лечения, всё вместе — в последние минуты жизни любые зелья были бессильны. Могущество всемогущего закончилось. Пожалуйста. Если хоть кто-то слышит, если хоть кто-то властен над судьбой. Последняя попытка Димы была похожа на отчаянное безумие, — он и не думал, что в этот раз мир подчинится ему так же послушно, как и во все предыдущие. Но магия жила своей жизнью, неподвластной человеческому пониманию. В тот момент Диме показалось, будто его покинули все силы, всё, что делало его человеком. Незнакомое ощущение, похожее на физическую боль, которую он давным-давно не испытывал, — потемнело в глазах, сбило дыхание, и Дима тяжело опёрся ладонями о землю. Ведь если невозможное вдруг стало возможным... Он ждал, пока успокоится отчаянно бьющееся о рёбра сердце, и не хотел поднимать голову. Боялся поверить надежде, такой же безумной, как... Как и то, что он смог сейчас сотворить. Шорох. Тихий, почти неразличимый. Дима медленно перевёл взгляд на лежащего Андрея. На мелко вздрогнувшие ресницы, на слабо пошевелившиеся губы. Потом на рану, стянувшуюся буквально за несколько секунд, и на приподнимающуюся от частого дыхания футболку. И тогда Андрей открыл глаза. Моргнул несколько раз, заметил Диму и посмотрел в его сторону, не произнося ни слова. Потом потянулся рукой к месту, куда попала стрела, и хрипло прошептал: — Что?.. Дима не ответил. Андрей опёрся на руки, приподнялся над землёй, оглядываясь по сторонам и будто пытаясь что-то найти. — Я... не могу понять, — его голос сбился, а странное удивление, звенящее в голосе, сбило с толку Диму. — Со мной что-то... Андрей осёкся, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на внезапное понимание. Он зачем-то прикрыл глаза — и исчез. Дима вздрогнул, резко обернулся назад и едва не потерял равновесие. Андрей сидел на земле в паре метров от него, ошеломлённо глядя в одну точку. — Как ты это сделал? — пробормотал парень, и Дима слабо качнул головой — непонятно почему, но теперь, когда опасность наконец отступила, ему вдруг стало ещё страшнее. — Я не знаю. Андрей повернулся к Диме, — посмотрел удивлённо-восторженно, похоже, путаясь в своих ощущениях: — Я даже описать не могу... Ты что, воскресил меня? — Нет. Не совсем, — он никогда не прислушивался к интуиции, но теперь она будто кричала ему: Дима, происходит что-то неправильное!.. Или это вовсе не голос интуиции? — Кажется, я теперь понимаю, каково быть тобой. — Андрей рассмеялся — вероятно, от плещущихся через край эмоций, от кружащего голову осознания собственных сил. Всемогущества. С Димой случилось то же самое — тогда, в полузабытые семнадцать лет. Только потом, через несколько дней, он свыкся со всей той эмоциональной гаммой, враз обрушившейся на его голову. Андрей напоминал ребёнка, столкнувшегося с настоящим чудом. Он всё говорил и говорил, смотрел на Диму и на свои руки, а потом оторвался от земли и нелепо взмахнул руками, будто забоялся лишиться опоры, — и вновь засмеялся, опьянённый магической силой. Андрей словно позабыл о том, что несколько минут назад едва не погиб, — а Дима не понимал причин собственной тревоги. Я же не мог иначе, я же не мог дать ему умереть. Что я сделал не так? — Может, домой? — голос Андрея вырвал Диму из размышлений, и он торопливо кивнул: — Да, да, — ему не нравилось здесь находиться. Предчувствие чего-то нехорошего отступать не хотело, и он только рад был побыстрее переместиться домой. Переместиться. Как странно употреблять это слово в отношении Андрея. Но Андрей, видимо, совсем не чувствовал себя странно: — Давно мечтал уметь телепортироваться! — и на этой весёлой ноте растворился в воздухе. Дима вздохнул — и последовал за ним. Андрей пробовал вытворять чудеса ещё полтора часа после возвращения. Нападение Иных будто бы полностью исчезло из его мыслей, — он зачитывал вслух длинные заклинания на зачаровывание, применяя их к абсолютно неподходящим предметам, и потом удивлялся тому, как куриное перо становилось острее ножа. Дима наблюдал за Андреем без особенного энтузиазма. Его продолжало тревожить что-то смутное, иррациональное и неясное, — уже слабее, чем тогда, в первые секунды после спасение парня, но всё равно достаточно отчётливо. — Хм, — в какой-то момент Андрей слегка нахмурился, будто прислушавшись к своим ощущениям, — кажется, моё всемогущество заканчивается. И волнение Димы не преминуло всплеснуться особенно ярко: — И как, ты нормально себя чувствуешь? Но Андрей только отмахнулся от него беспечным: — Да конечно. Просто возвращаюсь в обычное состояние. И абсолютно нелогичным, непостижимым образом Дима вдруг успокоился, — почти так же внезапно, как и испугался неведомо чего. Возможно, подумалось ему, он опять бессмысленно накрутил себя. В конце концов, нечасто близкий человек находится на грани жизни и смерти. А с Андреем, — и теперь Дима окончательно убедился в этом, — кажется, всё было в полном порядке.***
Иногда Диме начинало казаться, будто магия обладает сознанием — хотя, конечно, никакого осязаемого тела она иметь не могла (и нет, драгоценные камни тоже не считались за тело — только за временное вместилище для небольшого её количества). Но зачем тогда, например, нужен был язык зачарований — неужели нельзя было разговаривать с ней при помощи человеческих диалектов? Или его придумали сами люди, чтобы не смешивать магию и повседневную речь? И, получается, она сама выбрала, к какому языку прислушиваться, а какой — игнорировать?.. Чем больше возникало вопросов, тем меньше становилось ответов. Случалось, Дима задумывался о полулюдях — несчастных существах, с рождения обречённых на вечную зависимость от магии, и представлял, насколько сильно они её ненавидят. Почему-то у них не получалось сохранять уровень магических сил, необходимый для поддержания нормальной жизни, — он слишком быстро падал даже после его восполнения. Многочисленные исследователи, бившиеся над разгадкой этого дефекта, так ни к чему не пришли, — и не смогли излечить тех, кому приходилось подпитываться магией, покидающей физическое тело человека после его смерти. У людей тоже существовал некий предел магических сил, определённый уровень, который они могли заполнить полностью, — но, конечно, никто не вычислял точных цифр, ведь не существовало прибора, что смог бы их измерить. Если же отталкиваться от приблизительных расчетов, человеку достаточно было сохранять его на средних значениях, не сильно отклоняясь в отрицательную сторону. Да, после манипуляций с зельями и зачарованиями уровень магических сил немного падал, но спустя несколько часов восстанавливался вновь — и вновь до среднего уровня. Непонятно было только одно — почему не получалось достигнуть максимального предела этого самого уровня. Да, искусственными способами (при помощи зельев для восполнения магических сил, например) его не раз повышали выше предполагаемых средних цифр, но чем больше становились гипотетические значения, чем тяжелее приходилось поддерживать этот уровень, — похоже, человеческий организм не способен был долго сохранять настолько высокое количество магической энергии — она просто рассеивалась в пространстве, словно пытаясь вернуть баланс между человеком и окружающим его миром. А вот Дима был исключением. И в сознании людей, находившихся рядом с ним, словно щёлкал невидимый переключатель, — они начинали тянуться за его магическими силами, неосознанно пытаясь дозаполнить тот оставшийся уровень, который до этого никак их не тревожил. Зачем — восстановить утерянный баланс? Что же, возможно. По крайней мере, таковы были смутные и неточные гипотезы учёных, что занимались изучением «феномена Хиробрина», — ведь, опять же, мало кто из таких людей соглашался на роль подопытного. Но Дима часто не мог понять до конца, что есть магия — в особенности для него, оторванного от всего остального мира. Почему вселенная допустила такое отклонение от нормы, которое только мешает жить и ему, и другим людям?.. Нет, если бы не Андрей, то кто его знает — может, он давным-давно бы помутился рассудком от постоянного одиночества. — Слушай, — вот опять Дима задумался и благополучно выпал из реальности, не сразу заметив Андрея. Наверняка со стороны смотрелся как последний идиот, пялящийся в одну точку. — Чего так холодно? Ты растапливал камин? Андрей стоял в дверях, кутаясь в плед. Холодно? Его слова отозвались в памяти Димы далёким мрачным эхом, но он поспешил отогнать его прочь. Всё-таки на дворе не лето... хотя и сегодня, и вчера весь день светило на редкость тёплое солнце. — Растапливал. Вроде, — осторожно ответил Дима. — А тебе давно холодно? Ну и чушь сморозил. Андрей вдруг нахмурился. Поправил сползший с плеча край пледа. — Нет, вечером стало. — Дима не сразу заметил, как во взгляде парня промелькнуло что-то нехорошее. — А что? — Да в общем ничего... — он запнулся, путаясь в идиотских беспочвенных подозрениях. Андрей вдруг как-то косо усмехнулся: — Опять эта магия? Может, хватит уже ходить и ждать, пока у меня поедет крыша, нет? — Я не... — Дима опешил, попытался ответить что-то вразумительное и бессильно осёкся. Это что, настолько заметно?.. — Ты ж себя со стороны не видишь, — продолжил он, проигнорировав Диму. — С того случая ты следишь чуть ли не за каждым моим шагом, наблюдаешь, как за подопытным каким-то. Цепляешься к словам, меняешься сразу, если я случайно заикнусь о магии — диалог тут же поворачивает непонятно куда с этими твоими вопросами. Ну очень завуалированными вопросами о том, не двинулся ли я головой... Разговор принимал неправильный оборот, совсем не тот, который хотел Дима. Он и вспомнить не мог, когда они в последний раз ссорились, — а теперь слова подбирались с огромным трудом, и подбирались всё какие-то не те: — Я так не думаю. И не жду, пока у тебя съедет крыша. Эти мои способности... — он замялся, — сильно непредсказуемы. Я просто не знаю, как ты на них среагируешь... — Узнаешь, если спросишь прямо. И я отвечу. Никак. Очень неожиданно, да? Всегда никак не реагировал и теперь реагирую никак. — Он всё ещё говорил холодно, но из его голоса постепенно, почти незаметно, стиралась прежняя обида. — Слишком много людей, с которыми я только-только успевал сблизиться, менялись за один день. Я думал, что сам не замечаю, пропускаю момент, когда... — Дима стралася не вспоминать о прошлом, забыть и не разговаривать о нём никогда. — Но ещё вчера всё было в порядке, а сегодня я вижу рядом не человека, а Иного, не понимающего, что он говорит и что делает. — И всё равно не сказал самого главного. Он не умел и уже, видимо, не научится искренне выражать свои чувства, не научится преодолевать невидимый барьер, иногда мешающающий сказать, насколько ему дорог Андрей — и насколько ему страшно его потерять. Наверное, Диму опять выдали интонации. Или выражение лица, или ещё что-то непостижимое, что мог разглядеть только Андрей, — но он понял, насколько далеко они зашли туда, куда заходить не стоило, и сказал почти спокойно: — Я же не поменялся. И не поменяюсь. Дима вздохнул, опять ненадолго задумался, пробуя подобрать верные слова, и махнул на это рукой, произнося первое, что пришло в голову: — Извини, я... придурок я, вот что. В этот раз Андрей усмехнулся по-доброму, повёл плечом: — Ладно. — И мастерски перевёл тему. — Я тут вспомнил... что у нас там осталось по заказу Дейяна? Дима мысленно выдохнул. Слова Андрея успокоили его тревогу, которая, кажется, все три дня после нападения даже и не думала затихать. Похоже, зря он постоянно изводит себя какими-то идиотскими домыслами, не имеющими ничего общего с реальностью. Надо уметь доверять, ведь без доверия любые отношения превращаются в вечную неразбериху, невероятно муторную для обеих сторон. Тем более, Андрей и правда не давал Диме ни единого повода сомневаться в собственных словах.***
...А потом, двое суток спустя, Дима проснулся, как от толчка, где-то посреди ночи. В общем-то, ему не было необходимости спать, но иногда хотелось всей той романтики, — вот как засыпать в обнимку, например. Но сейчас кровать пустовала, — а воздух в доме как будто искрился от напяжения. Снова интуиция? Возможно. Как же Дима хотел, чтобы его предчувствия оказались ложными. В полутьме он нацепил первую попавшуюся одежду, вышел из комнаты и двинулся в неизвестном направлении, — но ноги почему-то привели его к лестнице в подвал. У Димы похолодели ладони, — а гул частых ударов сердца отдавался в голове глухим набатом. Он не хотел спускаться вниз. Но кто-то, — или что-то, может, то самое опасение, — вдруг стало приобретать до тошноты отчётливые черты. Оно звало, оно неотвратимо манило к себе Диму. Сколько здесь ступенек? Когда-то давно, когда Дима только-только начал снимать этот дом, он пересчитал их. Просто от скуки, просто потому что иногда ему невыносимо хотелось переключиться с мыслей, сутками крутившихся в голове. Ты навсегда заперт здесь, в собственной голове, одержимый поисками того, кого никогда не существовало. Куда бы ты ни подался — из тех стен нет выхода. — Андрей!.. Последняя ступенька, пол — и оглушивший Диму тихий хруст стекла под ногами. Осколки искрились у его ног, отражая отблески переливающихся на стеллажах зелий, источавших слабое свечение. Свечение, выхватывающее из полутьмы другую фигуру — он так похож на Алекс, только ещё лучше. Я же не мог выдумать всё это. Андрей обернулся. Не улыбнулся, как раньше, не изменился в лице — только глаза сверкнули неестественным блеском. Болезненно-одёржимым. Полки за его спиной пустовали — раньше там хранились жёлто-зелёные зелья, восполняющие магическую энергию. Дима смотрел на осколки, будто завороженный, и не верил. Самому себе, миру, подарившему ему всесилие. И не потребовавшего ничего взамен?.. «Ты должен быть благодарен вселенной за свой дар!..» Незнакомая ему соседка, случайно подслушавшая его разговор с родителями. Мать, потерявшая сына, погибшего от тяжёлой болезни, — и посмотревшая на Диму с такой неприязнью, что тогда он не нашёлся с ответом. Какое значение это имеет сейчас? Сейчас, когда Андрей сделал шаг навстречу и сказал надломленным, бесконечно уставшим голосом: — Я думал, что всё будет в порядке... что мне просто кажется. У него ледяные ладони. — Не знаю, когда это началось, — он судорожно стиснул Димино плечо, потянулся ближе, будто замёрзший путник к пламени костра. — Зелья не помогают. Скажи же хоть что-нибудь. Иногда Диме казалось, что магия обладает сознанием. Что она подчинила себе живых и мёртвых, людей и Иных, — и что зачем-то она избрала именно его. Полюбила? Скорее заставила служить только ей. Любить только её. — Дима, — кажется, он уже был где-то не здесь. Кажется, он только заметил, как Андрея била мелкая дрожь. — Что мне делать? Спаси его. Оставь ему шанс, оставь надежду, что Андрей, как и все те, кто связывался с Димой до этого, найдёт новую жизнь и забудет о старой, забудет, что однажды едва не стал похож на Иного. Он ошибся. И легенды — это всего лишь легенды. — Дима?.. А Дима проваливался всё глубже и глубже, в те дни, когда одиночество сводило с ума, — и не свело только потому, что оставалась безумная надежда на освобождение из закольцованного бега от самого себя. Бессвязными отрывками вспыхивали и погасали воспоминания о давнем и недавнем, ослепляя здравый рассудок. Дима не знал, что делать, — но он знал, что нет ничего страшнее возвращения обратно. Андрей смотрел на него, как и все, кто связывался с Димой до этого. Он до мелочей запомнил те взгляды, одинаково лишённые чего-то, делающего их человеческими. Он готов был пойти на что угодно, только бы не потерять Андрея. Он готов был пойти на что угодно, только бы вновь не остаться в одиночестве. И, конечно, Дима сумел сотворить это вновь. Магический выброс, отнявший у него гораздо больше сил, чем в тот день — кажется, на несколько секунд он даже потерял сознание, тяжело осев на пол. Совсем скоро магические силы вновь оставят Андрея, — и Дима понимал, что в следующий раз ему самому будет ещё хуже. Как долго это сможет продолжаться? Андрей не подхватил его, — расцепил объятия, неловко отступив назад, и на мгновение в голове Димы мелькнула безумная мысль, — пусть он всё поймёт, пусть он бежит отсюда, пока ещё не поздно. Пусть он спасётся от будущего, которое никогда не наступит для них обоих. Отчаянно надеясь неизвестно на что, Дима поднялся на руках, выхватил взглядом Андрея — он так и стоял на прежнем месте, словно не поверив случившемуся. Замер, рассматривая какую-то точку в пространстве, — секунда за секундой с него будто бы спадала пелена мучительной магической жажды. А потом он легко тряхнул головой, моргнул и повернул голову. Посмотрел на Диму — и устало улыбнулся. Совсем как раньше. И за мгновение до того, как Андрей заговорил, Дима с отчётливой, неотвратимой ясностью осознал — точка невозврата пройдена. Всё, что он искал все эти годы, всё, что полюбил, — всё потерял в слепых попытках сохранить навсегда. Андрей улыбнулся, — Дима отчего-то снова вспомнил об Алекс, образе, всегда незримо следовавшем с ним самим рука об руку, направлявшем Диму всю его недолгую жизнь, — и произнес тихое, выворачивающее все чувства наизнанку: — Спасибо.
