Найди дурака

      Система пещер, в которой они укрылись, оказалась и не системой вовсе, а просто закольцованными коридорами внутри скалы. Осаждённой скалы, если быть точнее. Кто же мог предугадать, что случайно подвернувшийся шанс на спасение окажется ловушкой, которая с почти стопроцентной гарантией их погубит?       Орочимару в приступе бессильной злобы плотно сжал челюсти так, что желваки вздулись и послышался тихий скрип зубов. А толку? Что он скажет Цунаде? Как им выбраться? А Джирайя? «Идиот, вечно лезущий на рожон. Допрыгался. И вот, что прикажешь теперь с тобой делать?» — скрип стал громче, а зубная эмаль была в секундах от того, чтобы осыпаться мелкой крошкой, но бледное лицо мужчины расслабилось. Его руки, до этого свободно висевшие вдоль тела, теперь стали выражать безвольность, словно только-только опустились, показав, что борьба окончена.       Скала практически начала вибрировать. Со всех сторон её сотрясали бессистемные удары, диссонировавшие друг с другом и ставившие это ненадёжное укрытие на грань обвала. Он в последний раз окинул цепким взглядом единственный плохо изученный им закуток в бесперспективной попытке найти там выход. У них оставался лишь один шанс на спасение. Но мог ли он говорить «у них», учитывая условия этого шанса?       Больше тянуть было нельзя, а то никто из них не спасётся. В голове вновь мелькнуло: «А можно ли будет это назвать спасением? Такой ценой?» Ядовито-жёлтые глаза прикрылись, вновь подчеркнув бессилие мужчины. Он кинулся в ту сторону, где оставались его сокомандники. «Цунаде способна вылечить всё, кроме смерти. К тому же дуракам везёт, да, Джирайя?» — он бежал навстречу беспощадной реальности, ведомый слепой и глухой надеждой. Глупо. Он и сам знал, что глупо, но по-другому не мог.       Глупо. Как же это было глупо. Вот он Джирайя, чёртов герой, сидел всё такой же исполосованный и полубессознательный. Глупо было доверяться надежде: она при встрече с реальностью никогда не осознаёт её ужаса, потому что не видит дальше своего носа и не слышит больше собственных речей. Она слепа и глуха. А вот Орочимару видел и слышал, и куда больше, чем того бы хотел.       И не так были страшны все эти линейные порезы, обратившие униформу Джирайи в нечто больше напоминавшее бахрому, чем что-либо ещё. Гораздо ужаснее оказалось единственное ранение, не такое уж страшное на первый взгляд. С виду маленький узкий порез — глубокое проникающее. Задело кишки и почку, а этот идиот молчал: «Я не хотел вас беспокоить. У нас и без этого проблем хватало». И правда, хватало. Но как будто сейчас от этого легче стало? Пошёл сепсис, с которым Цунаде безуспешно боролась уже третий час. Или четвёртый? Неважно, главное — ему не становилось лучше. Его колотило точно так же, как тогда, когда Орочимару уходил.       «Как же так? Дуракам ведь везёт, Джирайя», — он смотрел отстранённо, проворачивая в голове слепые и глухие ко всему фразы снова и снова, как на заевшей пластинке. Весь ужас осознания данной ситуации он укрыл за каменной маской безразличия. Хотя бы так. Хотя бы Цунаде не увидит. Джирайя всё равно поймёт. Сколько бы дураком ни прикидывался, а понимал и видел куда больше многих, и речь отнюдь не о его извращённых техниках подглядывания. Вот именно, что прикидывался. И не дурак он вовсе. Поэтому и не повезло.       Цунаде обернулась с неприкрытой надеждой в ореховых глазах, не прерывая лечения. Взглядом умоляла сказать, что выход найден. А Орочимару подумал, как ей не стыдно. Сильнейшая женщина в мире, а слабость с бессилием напоказ выставила. А Джирайя еле заметно ухмыльнулся, мол, здесь все свои, кого стесняться? Словно мысли читал, а всё равно под дурака косил — и не надоедало ведь. Даже сейчас, когда конец на пятки наступал, он упрямо продолжал гнуть свою линию.       — Это бесполезно, Цунаде, — она отвернулась, будто не слышала.       Голос он выдержал ровным, как и лицо, которое, если приглядеться, было бледнее обычного. Она даже если заметила, наверное, на кровопотерю списала, а ведь не в этом дело было. А Джирайя видел. Никак не выдавал этого, но Орочимару точно знал, что друг видел. Этот даже в чёрной комнате тёмной ночью увидел бы: у него всегда на такие вещи чуйка была. «Лучше бы инстинкт самосохранения был. Проку от этой чуйки, если всё так обернулось?» — Орочимару продолжал злиться. А что ему, собственно, ещё оставалось?       — Дзюцу ивовцев с минуты на минуту всё тут разрушат. Если хотим выжить, нужно уходить, — Цунаде не реагировала: побоку пустила, потому что не услышала то, чего хотела, то, чего ждала. — Нам вдвоём, — она и без этого поняла, но так бы продолжала делать вид, что — нет.       — Джирайя!.. — хотела развернуться, но только глаза свои ореховые скосила, потому что, развернувшись, лечить было неудобно. — С нами.       «И ты, Цунаде, дура», — пронеслось у Орочимару в голове. Угольные брови сомкнулись, потому что он точно знал, что это не так.       — Мы не сможем забрать Джирайю и скрыться.       — Вот потому я и лечу его! — развернулась всё-таки.       А Джирайя опять ему эту понимающую ухмылочку послал. Он всё понимал, причём слишком хорошо. От этого становилось тошно: уж лучше бы он думал, что Орочимару плевать.       — Цунаде, это война, — он сказал жёстко, чтобы прервать её подступавшую истерику. — Мы не можем позволить встать эмоциям на пути и снизить шансы нашего успеха, — говорил тем же тоном и думал, что опять глупо выходило.       Он искренне верил в то, что говорил. Но возможно ли убедить другого в своей вере, если сам всеми фибрами души хочешь перестать верить? Если всем своим естеством к слепой и глухой надежде тянешься, чтобы развидеть и расслышать всё, что так угнетает? Вряд ли. Именно поэтому и выходило глупо.       — О каком успехе ты говоришь? — не кричала, но закипала: Орочимару отчётливо видел.       Ещё бы, столько лет в команде отработали. А вот она не видела — только Джирайя, и тот, прохвост, прикидывался, что всё как надо идёт, как обычно. Едва живой сидел, а всё равно в своём репертуаре оставался.       — О возможности выжить, — как бы то ни было, Орочимару всё ещё верил в то, что говорил. — Одному не выжить. Двое, скорее всего, умрут. А трое… — на его лице пролегла такая же тень, как та, которая над ним нависала в его мыслях, — даже из пещеры этой не выберутся, — ореховые глаза распахнулись широко и шокировано. Цунаде понимала, что он прав, а верить не хотела. — Можешь идти, — выхватил кунай: быстро всё сделает, и ему мучений меньше, и Джирайе. — Я позабочусь о нём.       — Ещё один шаг… — сказано резко, грубовато, потому что всё-таки закипела, — и я убью тебя.       Он ничего не ответил. Замер и ждал чего-то. Чего? А Джирайя вновь глаза приоткрыл. Его трясло всего, испариной был покрыт, а всё равно над собой усилие сделал, чтобы другу этот взгляд послать: «Я знаю, чего ты ждёшь». Орочимару и сам не знал. А этот знал и, скорее всего, прав был, потому что дураком не являлся. А жаль, так бы обязательно повезло.       — Кажется, мы в безвыходном положении, — бесполезная констатация факта. И зачем Цунаде этим занималась?       — О чём это ты? Всё упирается в то, кто сделает ход первым, — он в стойку встал, чтобы закончить всё одним движением. — Джирайя уже… — раненый стал руку поднимать, Орочимару замолк.       И как он эту руку вытянул только? Он глаза-то с трудом открывал, а руку вытянул с этим идиотским жестом мира и улыбку придурковатую нацепил. Ту самую, с которой ходил постоянно, чтобы его дураком считали.       У Орочимару всё вниз ухнуло, а все мысли разом на лицо вылезли. Хорошо, что Цунаде спиной к нему сидела и не видела этого жалкого выражения, а Джирайя… А он и до этого знал всё. И как только это делал? Бледное лицо совсем побелело, а тень на нём ещё темнее стала. Каждая мысль, что наружу вырвалась, всему его виду отчаяния и болезненности придавала. Негоже шиноби допускать подобное, но Джирайя прав был: кого стесняться?       Орочимару пошевелиться не мог. Всё ждал чего-то, о чём и не знал толком. Уходить пора было: валуны огромные с потолка падать стали, всё грозило вот-вот рухнуть. А он всё равно ждал. Надежде поддался, оглох и ослеп, только эту чёртову понимающую улыбку и видел.       И вот как его убить нужно было? Того, с кем две войны прошёл? С кем в команде, страшно подумать, тридцать лет отработал? Они ведь ещё совсем детьми работать начали. Ни одной команды с тех времён не сохранилось: кто-то погиб, кто-то оставил карьеру, у кого-то другие причины были. А они, словно всем на зло, всё ещё вместе работали, как тогда, после академии. Как можно было убить человека, с которым вместе титул «Великих» заслужил? Того, кого своим лучшим другом считаешь? Того, кто тебя лучшим другом считает? А, главное, зачем? Чтобы выжить? Нужно оно, это выживание, такой ценой? Если до этого Орочимару знал, что нужно, верил в это, то теперь позволил себе надежде поддаться. Только вот дураков среди них не было, а значит, и повезти им не могло.       — Джирайя доверяет тебе, — её голос остался твёрдым, но она успокоилась, остыла. — Настолько, что это может сдержать тебя от совершения ошибки.       Вот Цунаде — женщина. Всегда говорят, что женщины видят больше и понимают лучше. Орочимару точно знал, что это неправда. Цунаде была замечательной женщиной: она обладала девичьей хрупкостью, дамской мудростью, силой шиноби и волей воителя. Однако самое главное нередко упускала, в отличие от Джирайи. Она ведь даже не видела того, что этот оболтус любит её уже столько лет.       И, ладно, Орочимару остался бы тут с другом и погиб под обломками, но ей точно уйти нужно было. Джирайя бы себе не простил ни за что её смерти. А она рогом упёрлась. Джирайя не спорил, потому что взглядами жестами другу передавал: «Я знаю, что ты увести её сможешь. Я полагаюсь на тебя». Вот это уже самым настоящим свинством было: он сидел тут, умирал, а ответственность на друга спихивал и улыбочкой своей прикрывался, словно и не при делах вовсе.       — Бред! — Орочимару опять зубы стиснул. Надежду пинками прогнал, потому что Цунаде спасать нужно было. Хотя бы её. Джирайя простит — уже простил то, чего ещё даже не было. — Я… — сглотнул. Решил всё, ещё когда понял, что выхода отсюда нет, а решиться не мог до сих пор.       Прогремел очередной взрыв. Он был на порядок сильнее предыдущих. Вся скала сотряслась. Орочимару обернулся к эпицентру, хотя шаг в сторону сокомандников сделал. Мрачную рушащуюся пещеру яркий солнечный свет затопил. Стенка обвалилась, и в просвете группа коноховцев показалась.       — Джирайя! Цунаде! Орочимару! Подкрепление уже здесь!       Пыль чуть улеглась, и Орочимару перед собой боевую подругу увидел. В ореховых глазах угроза горела, бессмысленная уже. Его кунай замер в сантиметрах от шеи Джирайи, всё также глупо улыбавшегося, с рукой, перед собой выставленной в этом идиотском жесте мира. А на бледное лицо опять каменная маска безразличия легла: теперь было перед кем стесняться, там, в трёх метрах, целый отряд «своих», но «чужих» стоял.       «Вот чего я ждал, получается», — пронеслось в голове у Орочимару. Он кунай одним рефлекторным движением убрал и на друга посмотрел. А тот сидел, не изменяя позы. «Неужто знал?» — подумал он. А разве мог? Нет, просто Джирайя всегда с надеждой жил, слепым и глухим ко всем бедам оставался, дорисовывая по своему желанию вместо них что-то радостное и светлое.       «Раз повезло, значит, всё-таки дурак», — подумалось Орочимару, который на группу поддержки довольным ядовито-жёлтым взглядом смотрел.       — Только вот не он, а я, — подумал вслух мужчина.       Действительно, Джирайя знал, что всё так выйдет. Получается, он куда умнее Орочимару был. К тому же им повезло, но Цунаде — не дура, а Джирайя — пусть и прохвост, но гениальный. А кто тогда остался?       — Что ты сказал? — она уже успокоилась.       Кажется, понимать стала, что именно тут недавно творилось. Она ведь женщина, к тому же замечательная.       — Говорю, уйдём отсюда втроём и живыми, — они помогли Джирайю на носилки затащить и в сторону выхода направились.       — Знаешь, Орочимару, иногда мне кажется, что ты такой дурак, — она слегка его в плечо толкнула, а на бледном лице отразилась слабая улыбка.       Что ж, он не был против этого звания, потому что ему повезло: сегодня его лучший друг остался жив.