фабрика

Гет
PG-13
Завершён
33
автор
Размер:
7 страниц, 1 часть
Описание:
по производству воспалённой межрёберной рвани.
Посвящение:
Rysevanesk и Алармист. Вы всё знаете. Люблю бесконечно.

И всем им.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
33 Нравится 2 Отзывы 3 В сборник Скачать

лови мой ритм

Настройки текста
Примечания:
Та-дам, мой первый эксперимент. Было сложно и интересно.

Я от слова совсем не знаю, как это вообще и как это воспринимается.

Дописывала с трясущимися руками. Поэтому надеюсь, что... Почувствуете.

Спасибо, что со мной ^^

Сплин — Танцуй

волна бежит на этот берег, волна бежит и что-то бредит,

      а у Саши в гранёном плещется только золотисто-медовая имитация морских кардиограмм.       Перцев не любит дешёвый коньяк и пить в одиночестве. Но на полке он нашёл только нетронутую провокационную бутылку потенциально-палёного, а присутствие кого-то кроме, наверное, раздражало бы.       И Сашка чувствует себя примитивно-устроенным и откровенно тупым — ему бы сейчас фоновые радиоволны, доносящие словесный хлам «Ленинграда», — и вполне сошёл бы за стандартно-дворового пацана. Растянутая белая майка уже прилагается. Серьги и септум, конечно, лишние.       Градус невкусно горчит. Саша рефлекторно морщится.       Перцев не любит дешёвый коньяк. Поэтому коричневатая жидкость смешивается с ржавчиной сточных труб и начинает путь от раковины до конечной — остатки решает не допивать.       Ему сигареты всё равно больше идут.       Выйдя на балкон, глотает пыльно-серый дым и сырой воздух. Смотрит наверх и вдыхает — прохлада плывет по оголённой коже бугорками мурашек. И Сашке кажется, что

звёзды падают за ворот, и ковш на небе перевёрнут.

      Мысли у Перцева в голове смешались давно в глубокомысленно-загадочный инстаграмный пост, но петербургские берега, где

вокруг вода, песок и камни,

он изучает с бутылкой не-виски-однако-чего-то-алкогольного. Бывает, что даже и босиком, — эстетика и эпатаж, Саша думает, на нём смотрятся отменно.       Лёгкие из-за дымно-сигаретных призраков совсем уже не болят — Сашка привык.       Не выработалась привычка пока только к тому, что теперь он мысленно сопоставляет «ятебялюблю» с Валерией, блять-вашу-мать, Бабаян.       Но привычка выработается однозначно. А пока «ятебялюблю» каждый раз пронизывает тело высоковольтным.       Лера в рамках условностей и ожиданий совсем не Сашкина — ни секунды не глянцевая.       Но светлая, понятно-родная, притягательная и красивая — не кукольно, не фарфорово, не розово-персиково. И Саша думает, что многое бы отдал, чтобы каждое утро ей любоваться.       Перцев не любит дешёвый коньяк. Потому что его янтарные брызги не похожи на волосы Орловой, не напоминают цвет глаз Рябиной, но, чёрт возьми, стопроцентно повторяют рыжину Лериных дред.       А у Бабаян, на секундочку, не первый год есть парень и прилагающиеся к нему серьезные отношения.       А ещё у Леры горячие прикосновения, действительно смешные шутки, нежный голос и смеющиеся искорки карих глаз, когда она смотрит на Сашку.       И Перцеву кажется, — вот так вот вдруг, — что это почти высшая степень парадоксального невезения, потому что их

«как магнитом притянуло друг к другу»,

— думает Илья, глядя на огненно-осеннее золото кудрей Касинец. Естественно, рассматривая фотографию. Не Ладу.       Потому что она — в уютно-каштановом Киеве, он — в едко-динамичной Москве.       Вот и всё.       Исход — прописная истина.       У них в графе отрицательности — расстояние между странами как минимум. Как максимум — обоюдная внутренняя уверенность в невозможности-несовместимости.       Но у Лады любимые духи — незамысловатые цветочные, а Илья задыхается в удушливом смешении московских «Channel» и «Jimmy Choo».       Она — настоящая и умеющая согревать. Он — арктический мальчик с заснеженными просеками ощущений.       Поэтому Прелину кажется, что они необъяснимо

странно оказались рядом

      и что рыжеволосой девочке-улыбке совсем не идут солидные смоки-айс — с экрана на него смотрит почти-голивудская-звезда. Никак не Лада.       Никак не Ладушка,       Которая настолько по-домашнему тёплая и относительно него диаметральная, что Илья в свои проектные восемнадцать не мог её не поцеловать.       Влюбиться в Ладу — шутка. У предписаний судьбы чувство юмора хорошее. А у Прелина — не очень.       Поэтому внутренний аналитик взгляды-касания-по-це-луй перечёркивает звучным «просто эмоции» и сопутствующим «хорошие друзья и не более».       Без права на погранично-зыбкое «пере». Без права на повторное столкновение губ.       Зато с правом на «Лад, как дела? Скучаю:))» после двенадцати ночи.       А это в тисках безапелляционных реалий — уже не мало.       И Илья даже рад, что его первое серьёзное чувство — это непосредственная и весёлая Ладушка. Потому что за пазухой вопреки всему останется свет.       Но периодически Прелин отчего-то

принимает виски; и в голове смешались мысли

      у Виталика. Ведь меняется всё — танцевальные тенденции, курс доллара, главы государств, он сам, но Юлина улыбка остаётся неизменной и особенной, что бы ни происходило.       Да и Юля, кажется, всё та же. Вот только у неё на паспортной страничке — отметка штампа, а у Савченко — работа мечты и многозначительно-многолетний прочерк в графе «личное».       Встречаются раз в год и говорят, говорят, говорят.       Говорит в основном, правда, Юля — о важном, новом и о себе. Виталик — слушает и с м о т р и т.       У Самойленко активная жестикуляция и положительная энергетика, а жилистые солнечные ниточки-блики зарываются в рыжую копну.       У Савченко фотографическая память, и это порой на руку.       Встречаются раз в год.       Помнят друг о друге круглосуточно.       Вот только Виталик помнит о том, что у Юли тонкие запястья, горячее дыхание, смех-колокольчик и губы такие, что хочется зацеловывать.       Юля же — о том, что Виталик — лучший на свете друг.       И, когда временные границы плавно расширятся до вечера, а они будут стоять на порогах своих квартир, её встретит любимый и родной, которому она расскажет всё до мелочей. Его — русские посиделки на кухне в лучших традициях.       И Виталик ужился с тем, что он — нерешительный дурак и такую упустил.       И Виталик ужился с тем, что всё окончательно беспросветно и безнадежно.       И Виталик каждый раз зол на себя за то, что в голове невольно мелькает наивное и дурацкое «домой хочется

вернуться только вместе с тобой. так много интересней.»

      пугает Ульяну своей чёртовой честностью. Потому что «ты» — это неотёсанный Лёшка Летучий, а Рудник уже не кажется пиком болевой шкалы.       Пылаева каждый раз ругает себя, когда смотрит на Игоря дольше, чем полагается и предполагается. Потому что восемь лет безоговорочного одностороннего обожания сменились на «просто близкие и не чужие друг другу люди», а Ульяне это почему-то противно. И ритмика пульсирующих вен до сих пор бьёт по вискам, но в голове только «почему ты/так?»       Пылаева каждый раз ругает себя ещё сильнее, когда смотрит на Лёшу дольше, чем на Игоря. И переёбанно-житейское «почему ты/так?» давит извращенной невозможностью в тысячу раз ощутимее.       С Гариком их хотя бы называли красивой парой.       С Лёшей им даже не разрешили танцевать вместе, потому что «ну вы вообще понимаете, как это будет выглядеть?»       С Лёшей они априори несопоставляемы.       Но почему-то, когда Кузьмин целует в шею и по-подростковому нежно-смущённо касается талии, искрящие атомы занимают всё комнатное пространство.       И Уле, сука, нравится.       Нравится целоваться и, кажется, нравится Лёша.       Оттого рёбра и превращаются в молотый костный порошок каждый раз, когда Ульяна смотрит Летучему в глаза, не отрываясь.       Почти зачарованно. Почти завороженно.       Дура и неудачница исключительная.       И, наверное, если можно было бы

без площадей, вокзалов, станций, без этих всех цивилизаций,

      то Лёшка, Уля почти уверена, оставался бы у неё дольше, чем на одну ночь.       Но Летучий мальчик неглупый и на большее, чем единичные ночные парадоксы и утренний кофе, не претендует.       Ульяна тоже неглупая. И к тому же, уже не девочка.       И, в который раз задыхаясь от неправильности Лёшиных поцелуев, обещает себе, что этот раз последний. Жадно глотая воздух, чтобы продолжить.       Но Уля всё, конечно же, понимает. Поэтому в мыслях крупинками букв оседает только острое

«ещё глоток, и мы горим», -

      кажется Мигелю, когда они в очередной раз откровенно и по-французски.       С Таней воздуха всегда решительно мало, а поцелуи рассыпаются по ключицам пурпурно-фиолетовыми соцветиями.

на раз

      Денисова выгибается; на

два

      прижимается ближе, не оставляя между их телами ни одного атомного кубометра; на

три

      шепчет его имя. Невесомо и едва уловимо, но в тишине наэлектризованных молекул Мигелю кажется, что это почти крик.       И динамитные крошки оставшегося рассудка взрывает моментально.       С Таней его связывает секс по случаю и совместные затяжки на балконе. Вот только уверенное «это не профессионально» давно летит к хуям в сталагмитную пропасть.       А так всё сдержанно и прилично, конечно же.       И у Мигеля иногда даже складывается ощущение, что она идеальна. Не потому, что выверенно-манерная Снежная Королева. Просто Денисова ничего от него не требует и не ждёт. И вряд ли когда-то потребует.       Он от неё, кстати, тоже.       Идеальная (не) пара.       Они друг другу даже не друзья с привилегиями. Ведь не друзья от слова совсем. По-блядски по-приятельски коллеги.       Мига всегда знает, когда нужно уйти. Таня никогда не попросит его остаться.       Но, громко хлопая дверью, Шестепёрову почему-то с укором, простигосподи, обиды, хочется небрежно бросить обострённое

«потом не жди и не тоскуй».

      Но Мигель никогда не скажет. Потому что ему, вообще-то, всё равно, а она не будет ждать и тосковать. Может быть, только закурит.       Правда, порой она бывает нежной. Не спрашивая, наливает ему кофе и в его лицо вглядывается, улыбаясь полупрозрачно. И, наверное, Миге было бы проще, если бы у неё дома не было кофейной турки и была только одна кровать.       Потому что в такие моменты Таню хочется не на ночь. Таню хочется насовсем, а у них на двоих — абсурдность встреч и исцарапанные прошлым спины.       И Мигелю не по себе, когда у него в мыслях только

«гори огнём твой третий Рим»

      и отпечатки Таниных губ.       Максимум, который он может себе позволить —

«лови мой ритм».

      Потому что у Денисовой превосходное его чувство.       В который раз Мигель оставит её квартиру, а Таня не настоит на том, чтобы он не уходил.       Неправильность и начальная стадия зависимости отравляет обоих.

***

танцуй

      Саша пиздец как скучает по Лере и хочет банально быть ближе.

танцуй

      Илья понимает, что им с Ладой катастрофически не по пути.

танцуй

      Виталик ненавидит себя за то, что не сказал Юле «я тебя люблю» той ночью.

танцуй

      Ульяна проебала восемь лет жизни и, кажется, проебёт как минимум столько же, чтобы отвыкнуть от Лёши насовсем.

танцуй

      Мигель панически боится будущего, потому что начинает влюбляться.

танцуй.

      Закулисье — всё ещё фабрика по производству воспалённой межрёберной рвани.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты